Рог Изобилия

Часть I. Главы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10.
Часть II. Главы: 11, 12, 13.
Часть III. Главы: 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20.

8.

Ночь в стогу была душистой и колючей и горько пахла покосом и сухой земляникой. В норках, уютно устроенных в сене, под каждой щекой хрустели, пищали и росли крохотные мышата, снились влажные травянистые сны, а после ночи на лес осела пасмурная муть будущего дня. Воздух, утверждая грядущую долгую осень, туго набух влагой и предрекал ненастье.

К полудню канареечная палатка выплюнула учительницу, растрепанную и съежившуюся, и правильность гладкого личика тоже была пасмурной и не обещала ничего солнечного — педагогиня не нашла в себе ни единой мышцы, которой можно было бы безболезненно пошевелить, а все то, из чего она состояла, протяжно выскуливало от ленивой боли и требовало покоя.

Разбухшая от вчерашних комаров и импортно-канареечной духоты, не обещанной рекламным модным проспектом, она с большим подозрением косилась на свеженьких девчонок, вполне выспавшихся и даже уже приготовлявших, опять из чего-то подножного, свой невозможный чай. Девчонки головокружительно пахли пьяным сеном и готовы были рядом со своими будущими мужчинами — да и просто по необходимости — мерить километры в любую сторону, не забегая вперед, но и не отставая.

«Скво», — брезгливо вздернула искусанным плечиком педагогиня.

Сегодня ей ничто не нравилось — ни утро, ни тем более лес, ни вчерашнее прошлое, ломившее сегодняшние кости, ни предстоящее возвращение к месту, которое она вынуждена называть своим домом. И уж тем более ей не понравились эти неказистые девчонки, с которых всякие незапланированные трудности стекали, как летний сухой дождь.

К мальчикам педагогиня отнеслась несколько снисходительнее, хотя, разумеется, и они не стоили ее педагогических усилий; но кое-кто из них, возможно, будет иметь когда-нибудь подходящий рост и плечи необходимой ширины, чтобы носить ее «Ермак». Но, разумеется, она и мысли не допускает, что хоть кто-то из них станет тем, что порядочная девушка с тайным трепетом называет «настоящим мужчиной».

«Рабсила», — определила педагогиня.

Она пересчитала рабсилу и скво по головам. Недостающие возникли к чаю, и в итоге все оказались на месте и были готовы к преодолению очередных трудностей.

Все, кроме педагогини.

Она, еще не встав из-за костра, уже мучилась от предстоящих усилий; кроссовки, которые она считала самой удобной и самой туристской обувью, вдруг отяжелели на опухших щиколотках; тушенка, тщательно разогретая в герметической банке, показалась отвратительно соленой; педагогине захотелось опрокинуться на землю где почище и забиться в истерике, страдая и плача с неотразимой женственностью, — она дальше не может, ну просто не может, и уж никак не может нести рюкзак и палатку одновременно, и должен же в этой толпе найтись кто-то, кто за нее понесет и то, и другое, кто выведет, дойдет и сделает.

Но никто не вызвался добровольцем нести, идти и делать, и она покосилась по сторонам в поисках вчерашнего занудно тощего стручка, чтобы хоть этот взял на себя часть ее тяжелого воспитательского бремени, но стручок отвлеченно смотрел куда-то под костер и непонятно что видел. Учительница обозрела лесную целину, переполненную комарами, шипами и кочками, еще раз глянула, уже почти с ненавистью, в сторону стручка, приварившегося взглядом к углям, и решила вдруг по непонятному капризу логики, видимо, той самой, которую называют женской, что здесь недалеко, что должна же, ну просто обязана быть здесь какая-нибудь дорога! А на дороге, само собой, должны быть машины, преимущественно легковые, потому что не разъезжать же ей на самосвале!

Собрав то, что она называла у себя волей, учительница двинулась очень уверенно в легком направлении. И действительно, через час спортивно-головокружительной ходьбы зигзагами из-за распадка вдруг выплыла дорога, и даже не ущербно-колейная, а настоящая асфальтовая, обсыпанная по бокам новенькой щебенкой, так что педагогиня почти бегом бросилась ей навстречу. Дорога толчками приблизилась и легла под утомленные кроссовки, которые с наслаждением приникли к знакомой шероховатости асфальта. И вдруг педагогиня почувствовала в дороге нечто странное, и кроссовкам пришлось затормозить.

Широкая и удобная, дорога приглашающе текла вдоль обрезанного леса и кощунственно обрывалась неподалеку от того места, куда высыпал их походный коллектив. Обрывалась в обе стороны, и вся ее протяженность вряд ли составляла полтора километра. По обе стороны между спекшимися щебенистыми кучами, буйно росли чудовищные грибы. Грибы высились на деревьях, на почерневших пнях и приглашающими свободными сиденьями торчали из травы.

Девчонки, решившие, что последовал очередной привал, рассыпались вдоль дороги, их почему-то этот заасфальтированный кусок, оторванный от всякой реальности и взятый в плен кошмарной растительностью, не удивил, они собирали разлапистые грибы на гнутых поганистых ножках в растормошенные свитера и припасенные целлофановые пакеты. Кое-кто поспешил освободить рюкзаки, чтобы побольше влезло. Педагогиня, считавшая все незаконсервированные грибы ядовитыми, никогда не видела опенковых месторождений, опята представали перед ней маринованными и выглядели вполне пристойно, нарезанные привлекательными кусочками и для маскировки своей не совсем эстетической сопливости присыпанные мелко нарезанным луком и политые прозрачным маслом. А эти первобытные образования, не прикрытые ни петрушкой, ни майонезом, были настолько огромны и неприлично материальны, что ее желудок, привыкший к воздействию пищи скорее эстетическому, чем натуральному, скрутили спазмы.

Учительница, с трудом оторвав округлившиеся глаза от девчонок, бодро набивавших рюкзаки отвратными поганками, перевела взгляд на дорогу. Дорога больше не обещала почетного эскорта легковушек и никуда не манила. И никакому четырехколесному или двуногому путешественнику не могла потребоваться, так как вела из никуда в другое никуда и была таинственно бесполезна.

Васька приблудно бродил по этому неэкономичному сооружению, раздосадовано качая головой и тоскливо подсчитывая количество задарма пропавших полтинников, рублей и даже, похоже, тысяч. Впрочем, выгодные опята, взросшие около памятника чьей-то халатной выдумке, несколько примирили его с чужой нерасчетливостью, и он, боясь, что другие обдерут дорогу прибыльнее, чем он, быстро сориентировался, наметил прицельным глазом нетронутую опенковую жилу и помчался столбить участок.

Учительница села на асфальт, чувствуя глубокую ненависть к лесу, к детям и человечеству в целом. Никто ниоткуда не спешил ей на помощь, она не в силах была с этим смириться, и сделала вид, что дорога была запланирована ею как привал, и дальше они выберутся отсюда — в ближайшем будущем — к тракту, от которого до дома на каком-нибудь грузовике рукой подать.

Раиска, внимательно наблюдавшая за учительницей, перестала наконец ревновать к такому беспомощному существу и прониклась смущенным сочувствием, видя, как к аккуратному гладкому личику прилипает выражение хронического недоумения и обиды. Раиска с удовольствием бы подружилась с учительницей просто для того, чтобы это лицо заулыбалось и начало радоваться, но как подружиться со взрослым и о чём с ним потом говорить, Раиска придумать не смогла и подойти не решилась.

А мальчик в это время думал о дороге, о её прерванном в обе стороны теле и понимал, что дорога обросла опятами от своей бесполезности, ведь опята растут на том, что уже почти умерло, чтобы заполнить собой возможное запустение. Дорога таила обиду на какого-то нерадивого строителя, мальчик захотел ей помочь и решил ее достроить, когда вырастет; он вольёт её дорожное полотно в единство других дорог, и тогда она обретет свой несостоявшийся смысл, по ней на колесах начнут ездить полезные люди, и она сможет сияющим асфальтом выбегать из-за поворотов навстречу каждому, удивляя непривычных богатством придорожного леса, а привыкшим принося облегчение и покой родных мест.

Ещё о дороге думал Васька, удивляясь человеческой глупости и нецелесообразности и пытаясь понять: почему в местах, где люди что-то не достроили или разрушили, природа выращивает какие-то особо громоздкие грибы, лопухи и папоротники, и нет ли тут тайной закономерности, которую можно обратить себе на пользу?

Остальным бесцельное хождение по лесу не принесло ничего нового. Собравшись в настороженную кучку, все поглядывали выжидательно на учительницу, пытаясь угадать, что же она ещё такое нелепое произнесёт или сделает, подозревая, что облеченный над ними властью человек и сам, собственно, не знает, зачем все они потащились в этот поход, и придумать причину до сих пор не может.

Педагогиня громко объявила, что время отдыха истекло, и, встав, выбрала новое направление.

— Рупь об заклад — через тридцать пять минут заблудится навсегда! — объявил Васька.

Спорить с ним не захотели, по опыту зная, что Васькиным прогнозам необременительнее верить, чем сомневаться и терять сбережения, — его странно устроенные мозги срабатывали мгновенно и точно. Те, кто имел на руках стародавние отцовские будильники, засекли контрольное время, скроили скучающие физиономии и последовали за педагогиней, которая решительным шагом — туристски, мягко и с пятки на носок, как учили студенческие асы по спорториентированию — снова выбрала, не затрудняя себя холмами и оврагами, наиболее доступный маршрут. Они серьезно повторяли её слалом в непригодном для спорториентирования пасмурном лесу, и ровно через тридцать пять минут Васька горько посожалел о том возможном рубле, который выиграл бы, решись кто-нибудь вступить с ним в спор.

Приятный, не затрудняющий дыхание спуск с чего-то отлого привел педагогиню прямо в обросшее камышами болото. Потерянно остановившись перед каменноугольной флорой, представленной несколько измельчавшими с юрских времен хвощами, плаунами и папоротниками, и пораженная нежданным коварством столь удобного пути, она не поверила, что за камышами может скрываться болото, смутно припомнив, что подобный просвет, обросший очень похожими растениями, она встречала вроде бы вчера, где-то на пути к походной цели, а следовательно, вполне близко от дома. И больше не сомневаясь, что вот-вот на небе наконец-то покажутся три замечательные трубы, она зашагала дальше в просвет и решительно вступила на вкусно причмокивающий травяной настил, приятно пружинивший на чем-то податливом, как вдруг навстречу взгляду вывернулось черно-ржавое явное болото, возникшее когда-то давно на месте торфяного пожара. Она замерла, едва удержавшись от соседнего опрометчивого шага, и растерянно оглянулась, но встретила торжественное и самоуглубленное молчание остальных жертв похода, среди которых пропускались кое-где неудержимые ухмылки.

Ей панически представилось, что сейчас она устремится дальше, и преодолеет, и проведет через болото, и по пути кого-то спасет, но приглашающе черневшие полуутопленные выворотни кинули ее в дрожь.

— Дети! Мы случайно пошли не по тому пути! — произнесла она высокомерно и отчетливо, торопливо отвернувшись от подернутой обманчивой ряской перспективы. — Возможно, мы немного заблудились и взяли несколько левее или несколько правее от основного маршрута, но мы преодолеем любые трудности и выйдем на нашу дорогу!

Она с некоторым испугом себя оборвала, потому что у нее едва не получилось что-то про светлое будущее, о котором всегда раньше выходило долго и красиво, и сделала вид, что ей помешало кровососущее насекомое.

Дети насмешливо наблюдали за педагогиней, в едином искреннем порыве не торопясь ей на помощь. Травяная лабза под ногами неспешно набухала вонючей жижей, а коллектив медленно и стойко набухал снизу. Учительница вдруг с брезгливым ужасом обнаружила, что ее бывше-белые кроссовки обнимает мерзкая ржавчина, и, слегка взвизгнув, рванулась из болотных объятий. Кроссовки звучным чмоком прервали затянувшийся поцелуй с болотом. Кто-то из старших, без зажимов на запретные темы, громко фыркнул и изобразил нечто подобное, наполнив конкретным смыслом. Педагогиня свекольно покраснела и уставилась на лица мальчишек, вполне довольных этой выходкой и теперь даже походом в целом, потому что их нелепое хождение по учительским мукам приобрело самоочевидную цель: помучить эту фитюльку и заставить просить у них помощи, чтоб в школе не особо липла по всяким пустякам.

Лица показались педагогине все как на подбор готовыми рожами уголовников, а просочившаяся с вонючей жижей запретная тема внезапно испугала, и она торопливо капитулировала:

— Кто-нибудь знает дорогу?

Все неторопливо молчали.

— Никто?! — Учительница очень удивилась. Всегда, в самой критической ситуации, кто-нибудь рядом знал что-то недостающее, не один, так другой, и выход из положения кто-нибудь в итоге находил, как на сессии, когда каждый писал свою долю шпаргалок.

Ее растерянность не ускользнула от бдительного внимания подростков, и они вновь учтиво промолчали. Кого-то хихикнувшего задавили плечом, кому-то, кто, хотел помешать затянувшемуся розыгрышу, воткнули в бок общественный тычок, и перед педагогиней вновь зарябило множество торжественно тупых лиц; на каждом было написано большими плакатными буквами, что оно, именно это лицо, никак дороги знать не может, попало в болото впервые в жизни и всецело доверяет, больше чем себе и папе с мамой, именно учительской интуиции. Педагогиня почувствовала, что ее личико начинает ответно тупеть, она не улавливала иронии, но вдруг натолкнулась на круглую сочувствующую физиономию конопатенькой девчушки. Это конопатое сочувствие оскорбило бестактным проникновением в ее беспомощность, и она, ощутив прилив ярости, тут же из панического состояния впала в бодрое.

— Ну что ж, трудности закаляют коллектив, — сказала она и добавила: — И каждую отдельную личность. — Вдруг ее осенило: — Мы пойдем по лесным ориентирам. Кто-нибудь знает лесные ориентиры?

Но они продолжали молчать и про ориентиры, хотя почти каждый из них мог добраться от этого места до дома за полдня, не затрачивая и половины нервной и мускульной энергии, какую расходовала эта городская прожилка. Да и как было объяснять ей про неуловимое чутье, про знакомые щербины на деревьях, про то, что каждая поляна имеет свой, не похожий на другие, набор цветов и запахов, что лес так же разнолик, как люди, но что надо здесь родиться, чтобы это понимать, и надо, чтобы несколько поколений твоих предков здесь же и умерло. Кроме того, коллективу, преодолевающему незапланированные трудности, не понравилось само словосочетание «лесные ориентиры», как не нравилось теперь все, что учительница говорила и делала.

— Не надо по ориентирам... — послышался чей-то смущенный голос.

Педагогиня в голос вгляделась, он шел из глубины знакомого вогнутого лица, когда-то напомнившего ей блюдечко с глазами и с тех пор не изменившегося. Стручок, переминаясь на лабзе, как на трамплине, повторил погромче:

— Не надо по ориентирам. Я знаю... — Он, собственно не знал, что именно знает, но мучился желанием помочь. — Ну, не то чтобы знаю, но если на дорогу, то тут недалеко. — Он был не в силах объяснить, почему решил, что недалеко, и поправился, чтобы не ввести в заблуждение: — То есть я не точно, но так думаю.

Учительница поняла из невнятного бормотания, что сначала стручок вызвался привести ее к чашке с горячим нормальным чаем, а потом вдруг двинулся на попятный, а теперь похоже, еще чего-то с нее требует, и она сурово уточнила:

— Так знаешь или нет?

Стручок взглянул в учительское личико и в глубине его глаз мелькнуло какое-то неблагоприятное удивление и жалость. Учительница не переносила, когда кому-нибудь что-то в ней не нравилось, и требовательно нахмурилась:

— Ну?

Тут вывернулось соседнее глиняно-конопатое блюдечко, стоявшее позади стручка, и звонко подтвердило:

— Знает! И точно выведет! Он хоть тепло, хоть движение издали чует, как кошка, вы не сомневайтесь!

Раиска гордилась необыкновенными свойствами друга и желала немедленно их доказать хотя бы вчерашним случаем и рассказать учительнице, как было, и наконец подружиться с ней и незаметно чем-нибудь ей помочь. Но педагогине Раискины восторги были совсем неинтересны, потому что она уже переселилась в уверенное спокойствие: ну вот, кто-то догадался придумать выход из положения. Конечно, этот стручок не внушает доверия ее педагогическому чутью, но зато он первый определил, что сейчас нужно делать, и ситуация сразу перестала быть опасной, и все снова превратилось в декорации для ее благополучного существования, в котором теперь можно было творить безоблачный финал педагогической поэмы.

Стручок чавкнул кедами, резким движением наклонился к отброшенной в сторону канареечной палатке, торчком впихнул ее в свой рюкзак. Походное сообщество пыталось было обшикать белую ворону, не уловившую грандиозности их контрвоспитательного замысла, но стало вдруг понятно, что ворона никаким доводам внимать не станет, потому что уже повернулась ко всем спиной, украшенной учительским стоп-сигналом, и погребла на своих безразмерных кедах к берегу.

Все разочарованно потащились за мальчиком, и Раиска осталась без поддержки около безнадежно одинокой учительницы, отставшей в хвост, и тараторила о том, как здорово можно научиться у кошек искать дорогу домой, и вообще можно, наверное, у всех зверей чему-нибудь поучиться, чтобы всё понемногу уметь; и ее друг обязательно все сумеет. Он так ей и сказал, что научится быть в каждом, а когда всех уже займет, то распространится во всем сразу.

Педагогиня боялась отстать от наращивавших скорость подопечных, восторженный голосок мешал ей сосредоточиться на выживании в трудных условиях, и она раздраженно отмахнулась. Раиска запнулась и затихла, чувствуя, что с ее сердца в грудь, как в обрыв, падают кони. Собственное молчание обрушилось на нее, как крик. В безмолвном мире тяжелел пасмурный день, в котором от нее снова отказались. Раиска ощущала невыжигаемое клеймо веснушек на расплывающемся за все горизонты лице, и под их ношей отстала, вдруг осознав, что никогда больше не сможет полюбить учительницу.

А мальчик старался ступать по некошеной траве так, чтобы траве было не очень больно, он радовался, что на ногах такие мягкие и разношенные кеды и что трава после его нежестких шагов оживет и поднимется. Потом он заметил, что идет впереди других, и другие этим недовольны, и трава после них уже не встает. Он ощущал спиной какую-то неживую пустоту, ему не хватало какого-то привычного шума. Мальчик не сразу понял, что недостает Раискиной трескотни, к которой он привык как к естественному шороху леса, жизни и всего мира, он воспринимал Раискино щебетанье как гармоничное молчание всего сразу, и думал, что Раиска — это голос живого, и все, что попадается ей на глаза, обретает в ней свои слова, и удивился, почему слова вдруг исчезли, ведь все живое вокруг было?

Потом мальчик переключился на более важное — он не мог понять, почему, когда он хочет сделать что-нибудь очень нужное одному, то другим это необходимое вредит? Мальчик хотел выручить заблудившуюся учительницу прежде чем она сделает или скажет что-нибудь совсем непоправимое, а получилось, что он унизил ее своей помощью, и это унижение теперь, наверное, будет очень трудно преодолеть. Он, конечно, мог подойти и предложить помощь потихоньку, так, чтобы никто не услышал, но ему так не хотелось ждать, пока все уже случится, ему хотелось остановить всеобщую жестокость и заговор против увязшей в болоте учительницы раньше, чем розыгрыш превратится в преступление, а ее беспомощность в трагедию. Учительница, конечно, не такая, как представлялось всем до похода, но ведь страдает и мучается она так же, как и все остальные, когда им плохо. У него ведь есть свое Пустое Место, которое болит оттого, что не заполнено, а в учительнице совсем пусто, и как же должна болеть эта пустота! И заблудилась учительница не сейчас, а когда-то совсем раньше, в своем железобетонном Городе, где под асфальтом уже давно задохнулись всякие живые корни.

Мальчик думал, что получилось совсем скверно, ведь дорогу отсюда мог найти каждый, а он единственный так глупо выпал из всех в герои. Этого он совсем не хотел, просто не мог дальше участвовать во всеобщем унижении одного человека массой других. И еще он с тоской понял, что тоже виноват, потому что шел за всеми и думал только о своем — из-за этого мимо него проскользнуло Потерянное Время чужих событий, как проскользнуло вчера мимо всех Мертвое Озеро. И тем, что не вникал в происходящее, он способствовал насилию над учительницей. Получилось, что он тоже унижал, а потом из унижающих выскочил в передовые. И мальчик, путаясь в себе и жалея всех других, автоматически выбрел на разбитый тракт.

Теперь, когда все кончилось вполне благополучно, когда никто не потерялся, не был укушен змеей и пока не отравился поганками, педагогиня смогла вздохнуть свободно: конец злополучного похода уже был виден, не было только легковушек. Приобретая прежнюю нездешнюю красоту, она иллюзионным жестом извлекла из недр «Ермака» массажную щетку и яростно растеребила потускневшее золото волос. Она знала теперь четко, что нужно: останавливать машины во время краткосрочных развлекательных походов в группе молодых суперменов, оспаривавших друг у друга право подержаться за лямки ее рюкзака, было исключительно ее привилегией. Если за рулем проезжающей машины сидела не эмансипированная женщина, а еще не вполне феминизированный мужчина, то последний оказывался не в состоянии проскочить сквозь сияющую зарю пушистых волос и фигурки, изящно расположенной на двух очень стройных и очень обтянутых ножках.

Причесавшись и затем пикантно разлохматившись, чтобы выглядеть для возможного автовладельца сошедшей с экрана роковой женщиной, педагогиня протерла высокие скулы выисканной где-то косметической салфеткой, ликвидировав засохшие комариные ножки, и стала убежденно и терпеливо выжидать, затаившись на обочине в небрежно-раскрепощенной позе.

Жертвы педагогического похода неуверенно подобрались поближе. Учительница вновь ускользнула от их понимания и опять стала загадкой: только что эта канарейка беспомощно чирикала про незапланированные трудности и звала на помощь — и вдруг вывернулась перед всеми несомненной, уверенной в себе истиной: вот она, стоит неотразимая и миниатюрно-городская, такая нарядная во мраке их медных гор.

Но шло время, и раскрепощенная поза стала давить на утомленные мышцы. Педагогиня, проявляя выдержку, долго не сдавалась и, возможно, выиграла бы битву с дорогой, но хлынул беспощадный ливень, с утра собиравший по небу могущество стихий. Через мгновение свирепые хлысты иссекли всех. Ливень сломил измученную учительницу, и она, в последний раз несправедливо обиженная, уже не пыталась вернуться в красивую позу, а сжалась под свои беспомощные плечики, закрываясь собой от ледяного потока. Мокрые волосы, потерявшие сияние, облепили гладкое личико, из-под их разом осевшего буйства проступил нормальный беззащитный затылок, в котором не осталось ничего рокового и загадочного.

На дороге стояла рыдающая мокрая девчонка, насмерть перепуганная последней предзимней грозой.

Мальчик, в это время дергавший желтую палатку за узелки, сумел наконец распустить углы в плоскость, подбежал к учительнице и попытался прикрыть ее от дождя парусом палатки. Больше он не мог ничего для нее сделать, потому что сам не имел защиты никакой, кроме дырявого рюкзачка. Но учительница вдруг отшатнулась от гудящей неуклюжей ткани и крикнула в щетину дождя:

— Не смей!.. — Она развернулась к мальчику, отшвырнув со своего мокрого перекошенного личика холодные пряди: — Не смей!.. Ты, убожество!.. Иди в свой свинарник!..

Она задохнулась от бессилия и ярости, ненавидя столько раз за день предавшую дорогу, ледяной ливень, собственные измученные ноги, автомобилистов, которые не спешили ей на помощь, и этого мальчишку, постоянно навязывавшего ей свое липучее участие.

Ветер отнес ее слова в сторону, но мальчику не нужно было вдумываться в значение выкриков обезумевшей от усталости и раздражения учительницы, потому что он давно понял, что эту женщину научили не разговаривать, а произносить речи, что ее слова абсолютно ничего не значат и ничем не наполнены, а сейчас, не выбирая слов, кричало ее Пустое Место, которому было больно, а главное было в том, что она живая и мучается.

Учительница, переполненная ненавистью, оттолкнула от себя гремящую полость палатки, жаждая сбросить вместе с ней в грязь и этого липучего противного мальчишку, напоминающего ей изувеченного паршой и глистами бездомного худосочного щенка, она не могла его вытерпеть вблизи своего чистого тела, пусть забьется в глубокую нору и не преследует ее готовностью пожизненно приручиться.

Мальчик понял, что травмирует учительницу своим слишком близким присутствием, и отступил, и ушел на обочину, где молча под ледяным ливнем жалась Раиска. Раиска смотрела на учительницу, которой теперь из-за опрометчивой злости самой пришлось растягивать срывающие, хлопающие по дорожной грязи палаточные концы, на ее несгибающиеся изнеженные пальцы, не умеющие справиться с простой работой, на новый гнев против вещи, которую она яростно отшвырнула в канаву, чтобы полностью освободиться для хлынувших синхронно с ливнем рыданий. И не понимала, как же можно из своей незаполненной пустоты так ненавидеть все вокруг. И изо всех сил ужимала в себе обиду за своего друга, который на мелководье этой жиденькой души пытается разместить острова любви и понимания. Теперь учительница не казалась Раиске неотразимо красивой. И вовсе не потому, что размокла, а потому что превратилась во что-то вроде не определившегося к назначению мусора, Раиске было совсем неясно, как ее всевидящий и мудрый друг может не понимать безнадежности своих усилий. Но потом она вспомнила, что у него было меньше чем полмамы, вспомнила свою мамку, которая хоть и пила и пела так безнадежно, но любила Раиску больше всего на свете, и поняла, что без мамкиных скупых и сильных рук было бы невозможно жить. И она решила, что ее друг в поисках тепла и правды забрел совсем не в ту любовь, где и заблудился, а такое случается со всеми.

Она подошла к проступившему из мокрой рубашки острому позвоночнику и тихонько попросила:

— Не мучайся ты так... — Позвоночник остро окаменел, и Раиска, испугавшись, что мальчик на ее глазах превратиться в вымершего динозавра, быстро заобъясняла: — Ты ни в чем не виноват, она просто еще не родилась, ну, не бывает же, чтобы человек сразу родился — раз и готовым! Она, наверное, по частям появится. Ну, честное слово, появится! — Ей показалось, что она говорит хоть и не совсем понятное, но что-то верное, и торопилась успеть объяснить: — Она же ничего не видела! Мы с тобой вон сколько прожили ночью, пока она спала... — Раиска потормошила мальчика и почувствовала, что он ее слушает, и обрадовалась, что говорит не напрасно: — Она спящая, ну проснется же когда-нибудь, и родится, а сейчас ты ее не трогай, она еще недоношенная. Вон меня мамка тоже недоношенной родила, так говорит, что я пять раз помирала, прежде чем решила все-таки жить. Ты не беспокойся, она высохнет и опять красивой станет!

Звуки Раискиного голоса успокоили в мальчике его смятение. Он решил пока не появляться около учительницы вообще, потом вспомнил, что когда-то решил любить ее издалека, а получается, что все время навязывается и чем-то мешает, а это неправильно, — несправедливо привязывать человека своей заботой, если он этого не хочет.

Раиска потихонечку вернула мальчика в отсыревшее тело коллектива, нашла ему с краю место и, вспомнив, что должна быть теплой, села поближе, ведь ее обязанность кого-нибудь греть, и она очень старалась своим мокрым маленьким теплом прикрыть взъерошенную в ознобе шкуру своего друга.

Ливень сократился, взбодрив землю до недр, но еще рябил по дороге, превратившейся в жидкое тесто. На обочине, как на размокшей хлебной корке, замерла, стараясь занимать как можно меньше скользкого холодного пространства, затихшая городская женщина. Она уже не надеялась ни на машину, ни на конец света.

И в тот момент, когда ярость перестала согревать ее тело, из-за поворота с чавканьем вычихнула в разбитую колею ободранная цистерна, до крышки уляпанная грязью. Цистерна проехала мило вмерзшей в дождь учительницы, но вдруг резко тормознула, масляно выскользнув из ямы, сдала назад, оштукатурив пространство грязью, и вновь оказалась перед дрожащей фигурой. Дверь с угрозой «Пассажиров не брать!» вывернулась с трескучим кряхтением, из кабины пахнуло табачным теплом, и молодецкий голос гаркнул:

— Давай, красавица!

Не надеявшаяся уже ни на чью милость учительница рванулась в кабину, мокро пришмякнулась к сиденью, и уже не нашлось бы силы, которая могла бы выдернуть ее отсюда, если только вместе с сиденьем и этим табачным теплом, и вместе с этой грохочущей крышей. От прочего она быстренько отрезалась дверью, превратив кабину в удобную консервную банку, которая сумеет доставить ее в не испорченное воздействием открытого воздуха цивилизованное место. Ее колотило так, что машине потребовался лишний амортизатор.

Шофер, покосившись на мокрое приобретение, рыкнул мотором и тут углядел за обочиной дороги замерший под обобществленными штормовками коллектив. Пелена дождя скрадывала содержимое штормовок, общее бурое пятно коллектива не шевелилось. Шофер приоткрыл дверцу и крикнул:

— Эй! Могу прихватить еще одну длинноногую!

Штормовки зашевелились, но никто из-под них не вылез.

— Эти — не с тобой? — удивился водитель.

Педагогиня, вяло ощущая, что делает что-то не лучшее в своей жизни, отрицательно мотнула головой. Шофер взбодрился:

— Что же ты без никого мокнешь? Надо же — такие паутинки по лесу в одиночку бегают!

Педагогиня не отвечала, её била крупная дрожь. Парень покосился на неё ещё разок, увидел смазливое личико, где-то ниже дышала фигурка в мокрый облипончик. Водитель сжалился над качественной фигуркой, запустил ладонь под сиденье и выскреб оттуда суконную куртку.

— На! Дважды завернёшься!

Куртка была мужицкая, пахла беломором и ветошью, но учительница не колебалась. Шофер вновь покосился на пассажирку: его ничем не выделявшаяся куртка, которую он преимущественно пинками запихивал под сиденье, вдруг обрела несвойственный уют и таинственную притягательность.

Фигурка дрожать понемногу перестала. Шофер, закурив неистощимый беломор, завел дорожно-кабинный разговор, втайне надеясь на внимание со стороны фигурки:

— Из Медеплавильного? — Фигурка кивнула. — А я тютьнярский. Повезло тебе, краля. Воскресенье сегодня, грузовики не ходят. А автобусы на картошку сняли. Я, так сказать, на этой дороге последний, случайный.

Фигурка хоть и не дрожала уже, но разговор не поддерживала, медленно обсыхая в бензиновом духе кабины. Шофёр слегка обиделся, но решил особо не навязываться — подумаешь, фигурка, видали таких! Не хочет разговаривать, так и не надо, ему и так хорошо — вокруг потоп всемирный, а у него сухо и тепло, и машина сегодня не хандрит, бог даст, под брюхо лезть не придётся. А всё-таки приятно, что у локтя кто-то тихонько дышит, а то куришь сам с собой, да с дорогой треплешься, хоть и приятно под колеса течёт, да каждый день одно и то же. Не удержался, покосился снова:

— Когда на Севере в рейсах ходил — пса приблудного в кабину взял. И дышит рядом, и тепло. — Фигурка настороженно покосилась в его сторону, заподозрив параллель с приблудным животным. Шофер осмыслил, усмехнулся: — Псина так и осталась в машине жить. Когда напарнику сдавал — договорился намертво, чтоб кормил каждый день. Письмо прислал — так, мол, псина твоя до сих пор и ездит, — на зарплату оформлять будет...

Фигурка не улыбнулась. Шофер пожал плечами, выплюнул бычок и дальше ехал молча.

Педагогиня, удобно разместив своё уютное тело в кабине пустого бензовоза, нервно вздрагивая от рытвин и ухабов, воспринимала бензиновый комфорт в сладкой полудреме, сквозь которую повторялось, утверждая её право на что-то, скудное знание про крекинг нефти. Изредка равнодушно припоминались оставшиеся под штормовками чужие дети. Где-то, не мутя покоя, бродило вполне конкретное осознание непоправимости совершенного. Но непоправимость лишь освобождала, принося в глубины тела всё новые волны желанного тепла.

Ритмично, в такт мотору пульсировало безмятежное состояние. Ну вот всё и кончилось. Её поход, её серенькие скво и её рабсила. Скоро она выпьет горячего и цейлонского и отоспится. Понедельник только завтра.

Завтра понедельник, придётся идти в школу и что-то объяснять. А сверху на неё будут смотреть три кирпичные трубы, покрытые вековой пылью. Конечно, её станут осуждать, потребуют педсовета, налетят взбешенные родители...

Покой отхлынул, и её залихорадило в поисках какого-нибудь выхода. Она заметалась мыслью, выискивая возможное последовательное объяснение своей несостоятельности, но внезапно пришла уверенность, что все обойдется. Обходилось же до сегодняшнего дня: обошлась и школа с выпускными экзаменами, перед которыми она нервно плакала, даже когда знала материал назубок, а ее жалели, успокаивали и ставили положительные оценки; обошлось и поступление в универ по тайному блату, и первое время она стеснялась этого, но вскоре узнала от сокурсниц, что и они проникли в высшее образование так или иначе, но с чёрного хода: значит, всё всегда обходилось для всех, и сессии она сдавала то рыдая, то нервничая, но в общем-то легко, и даже с пятерками, и по педагогике, и по методике, и диплом получила почти с отличием, потому что легко запоминала, что нужно говорить, и знала, чего от неё, милой молоденькой студенточки, снисходительно ожидают преподаватели.

И трезво подумала о том, как же удобней теперь вывернуться от педсовета. И без труда озарило решение: ну, конечно, ее оскорбили, над ней издевались и назло завели в болото; и ведь все знали, куда надо идти, и нарочно молчали; а этот, который потом вывел к тракту, все знал с самого начала и был, конечно, организатором подлого заговора и всех подбил; и поняв, что над ней издеваются, она оскорбилась; да, конечно, она сознает, что оставлять детей на дороге — для педагога недопустимо, но ведь на дороге же, а не в лесу; и, кроме того, ее действительно оскорбили, и не могла же она снести издевательство, и решила их наказать, пусть даже и не полностью педагогично — точно зная, что им ничего не угрожает, решила заставить выбираться самостоятельно и без нее; да, конечно, она поступила опрометчиво, теперь-то она с этим согласна, а тогда — извините — вас бы мое место! И явилась твердая убежденность, что ни единой лишней секунды в этом городке она не задержится, а воспитывать далее будут без нее. Приходила же тетка с ультиматумом. Вот смеху будет, когда она вернется в Город и расскажет. Она здесь не ко двору. И прекрасно. Она, оскорбленная, уедет, в Городе, конечно, тоже захотят разбираться, ну и пусть. Диплома все равно не лишат — она такая неопытная, молоденькая и женственная, вся светится своей слабостью, трогательно и виновато свою слабость осознает. И в комиссии будет хоть один старый пень, который поймет, что нельзя же, в самом деле, засылать такую уютную девушку в непотребную глушь; у нас что, энтузиастов мало? И защитит от всех остальных. А она — ну, поплачет, ну, покается, но обратно не поедет, поймут же они, в конце концов, что она просто не приспособлена тратить себя на печь и прополку укропа! И ниоткуда ее не исключат, а будут возиться и перевоспитывать в каком-нибудь учительском коллективе, у нас со всеми возятся и перевоспитывают, даже с уголовниками, а она не бритая, она сумеет понравиться.

И задумавшись на секунду — а как же ее пятерки по практике, методике и диплом почти с отличием, она совсем уверилась, что навстречу пойдут и пятерки останутся — пятерки сами дело сделают, не зря же она из-за них нервничала и рыдала на сессиях.

Она окончательно успокоилась и, распушившись в сухом тепле кабины, торопливо вступила в разговор с шофером, будто он был первым из тех, кого ей предстояло к себе расположить.

А брошенные дети долго ещё сидели в штормовочном муравейнике. Они молчали, сжавшись в общее невзрослое тело, и слушали, как дождь хлещет по их общему темени. Их подобрал милицейский газик, утрамбовал без разговоров в своем брюхе и, довез до медеплавильного городка.

Почти никто не заболел, только маленький Ренатка чихнул полтора раза да Хлястик от переживаний свалился с температурой, но никто не наябедничал даже родителям.

На следующий день каждый вышел из дома в положенное время под наивные родительские наставления, но в школу никто не пришёл.

Они не хотели её видеть.

Продолжение: Часть I. Глава 9.