Рог Изобилия
И протянули ему камень
Часть I. Луна кричала
От автора.
Роман был написан в 1989 году в Челябинске и про Челябинск. Вымысла в нём нет, и ландшафты именно таковы, какими и были в конце девяностых. Позже несколько раз подвергался стилистической правке, незначительной и не изменившей содержание.
Редакция журнала «Урал», где роман был опубликован впервые, настояла на замене откровенно библейского названия – «Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень?», Евангелие от Матфея, – и получил второе своё имя «Предел». «Предел» редакцию не встревожил.
Герой его – ребёнок, рождённый в российской глуши и наполненный даром любви к миру, невостребованной и неразделённой. Малыш – Мальчик – Подросток – Человек – это лишь символические знаки, в которых имя собственное не имеет значения. Оно может оказаться любым. Также, как и Город – любой крупный индустриальный российский город, порождающий бессмысленное железо.
Прошло 37 лет, но до сих пор «Предел», несмотря на все несовершенства, остаётся самым значимым для меня произведением. Программным — так думаю, когда представляю себя на Суде, который потребует отчёта за прожитую жизнь и использование творческих возможностей. Может быть, «Предел» оправдает моё пребывание на земле как художника.
Несмотря на неопреодолённое одиночество своего Мальчика, я, его астральная мать, убеждена в его победе над обездушенным миром. И надеюсь, что этот образ в новом воплощении и в новом теле ещё вернется в моё творчество.
Роман нелегкий для чтения, написан речью, которая может быть воспринята как косноязычная. Но таково было (и во многом остаётся и сейчас) время русской нищей и слепоглухонемой реальности. Писать иначе означало бы лгать. Не писать вовсе – разорвало бы душу.
Это роман немого сострадания моей родине, её трагическим рукотворным руинам и людям, всё ещё ей преданным.
© Татьяна Тайганова
1.
До рождения он находился в замкнутом пространстве матери и в полной от неё зависимости. Не имея чем выбирать, он составлял себя из всего, что попадало внутрь его тёмной колыбели. Колыбель носила его по квадрату цеха под белым халатом, и сквозь прожженные в ткани дырки он ощущал плотный гул производства. Она подходила к участку своих обязанностей, задвигала живот под стол, в руках её начинали беспорядочное шевеление провода, сплетаясь и спаиваясь особым образом так, чтобы потом продолжать жить отдельно, внутри загадочных аппаратов, где им предстояло сложно функционировать во имя упрощения жизни. Лёгкими матери он впускал в себя вонь паяльников; склочный яд бабьих пересудов преждевременно затвердевал в его хрящах. Из проходной его выталкивали молчаливые плечи толпы, и мать с замкнутостью жертвы тащила его в плотно набитый трамвай. Обожравшееся людьми чудовище вдавливало в рельсы визг возмущенных колес, и он, ещё нерождённый, сквозь тесноту родственного тела ощущал тесноту других едущих тел, доверчивые хрящи прогибались от грубости помещённого на его спину «дипломата», а в будущее лицо угрожала вскинутая в твердой судороге лапа замороженной курицы. Он стоял вместе с телом матери, когда ему хотелось удобства ногам своей колыбели, и прижимался к её выносливым костям, стараясь уменьшиться до точки, чтобы сделаться необременительным и не потерять ее сознания.
Из клочков зависимой материнской плоти он строился по единой программе жизни. Он задыхался от ненасыщающего городского воздуха в те века, когда у него были жабры, а до того его податливую хорду зажимало между очередями. Жабры переродились в истощенные легкие, а хорда воплотилась в позвоночник, искривленный набок и недостаточно гибкий, чтобы лавировать между давками за дефицитом, и всю жизнь ему казалось, что плечи у него подняты выше ушей.
Пока вынашивающее тело выжимало из своих соков лучшее, сознание матери петляло в сетях быта, аванса и расчета. Будущий человек жаждал ее участия в своей судьбе и, не получая отзыва, беспокоил мать растущими толчками. Ее рвало, и в его несамостоятельную память врывался чужой страх перед беременностью, будущими муками родов и болью жизни. Он впитывал в себя все, что могла видеть мать: пыльное освещение цехов, трамвайные утробы, скрежещущий организм Города, общежитский быт и вялое одиночество женщины, поспешившей слишком быстро.
На исходе застрявшей в хроническом насморке весны, он, неродившийся, потребовал вдруг чего-то неопределённого и сочно-зелёного. Матери это сочно-зелёное явилось видением свежего ароматного огурчика. Её пальцы, на которых жало паяльника оставило несмываемые шелушащиеся метки, замедлили хирургическое движение в нервном узле проводов, и она, обратившись внутрь своего тела, приказала ему замолчать. Но истощенный работой, одиночеством и беременностью организм властно требовал зеленой влаги, и гнущиеся в удобные стороны провода начали выскальзывать из ладоней, сопротивляясь внепрограммному человеческому желанию, группируясь в произвольном беспорядке и мстительно сотворяя из себя взрывоопасный брак. Женщина поняла, что нужно согласиться с внезапно возникшей потребностью, и, преодолев твердо укоренившуюся привычку к работе до звонка, удивила мастера просьбой отпустить ее сегодня со смены.
Из клочков зависимой материнской плоти он строился по единой программе жизни. Он задыхался от ненасыщающего городского воздуха в те века, когда у него были жабры, а до того его податливую хорду зажимало между очередями. Жабры переродились в истощенные легкие, а хорда воплотилась в позвоночник, искривленный набок и недостаточно гибкий, чтобы лавировать между давками за дефицитом, и всю жизнь ему казалось, что плечи у него подняты выше ушей.
Пока вынашивающее тело выжимало из своих соков лучшее, сознание матери петляло в сетях быта, аванса и расчета. Будущий человек жаждал ее участия в своей судьбе и, не получая отзыва, беспокоил мать растущими толчками. Ее рвало, и в его несамостоятельную память врывался чужой страх перед беременностью, будущими муками родов и болью жизни. Он впитывал в себя все, что могла видеть мать: пыльное освещение цехов, трамвайные утробы, скрежещущий организм Города, общежитский быт и вялое одиночество женщины, поспешившей слишком быстро.
На исходе застрявшей в хроническом насморке весны, он, неродившийся, потребовал вдруг чего-то неопределённого и сочно-зелёного. Матери это сочно-зелёное явилось видением свежего ароматного огурчика. Её пальцы, на которых жало паяльника оставило несмываемые шелушащиеся метки, замедлили хирургическое движение в нервном узле проводов, и она, обратившись внутрь своего тела, приказала ему замолчать. Но истощенный работой, одиночеством и беременностью организм властно требовал зеленой влаги, и гнущиеся в удобные стороны провода начали выскальзывать из ладоней, сопротивляясь внепрограммному человеческому желанию, группируясь в произвольном беспорядке и мстительно сотворяя из себя взрывоопасный брак. Женщина поняла, что нужно согласиться с внезапно возникшей потребностью, и, преодолев твердо укоренившуюся привычку к работе до звонка, удивила мастера просьбой отпустить ее сегодня со смены.
Отрезок времени бесконечностью в три часа оглушил неожиданными возможностями. Можно не торопясь и даже лениво войти в полупустой и вполне мирный трамвай, мягко освещенный внутри ясными красками стареющего дня, сойти без проблем на любой остановке и беспрепятственно купить к ужину необходимые продукты. Можно осмелиться заглянуть даже в промтоварные отделы и сделать вид, что неторопливо выбираешь из тысячи новеньких предметов единственный и жизненно необходимый. Можно неторопливо добрести до чахлого городского парка и, терпеливо посидев на скамейке, выследить несколько лесных запахов. Можно придти в пустую комнату раньше, чем туда проникнет вечернее голодное одиночество, и выспаться даже не в воскресенье. А если вдруг родится после такой роскошной жизни прилив энергии, вымыть наконец заляпанное давним дождем окно — чтобы день оправдался и не прошел совсем бесполезно.
Волна неконтролируемых возможностей схлынула неожиданно, обнажив в глубинах нетребовательного сознания все ту же тягостно сосущую мечту о свежем огурце и оставив жалостливое воспоминание о несостоявшемся промтоварном всемогуществе. Помедлив в эхе ускользнувшего состояния еще, женщина вышагнула из запоминающего взгляда вахтерши в случайную свободу. Сначала она пыталась удовлетворить идущее из глубины тела требование солеными сонными плодами, небрежно отвешенными в затоптанном магазинчике продавщицей, похожей на неумытую репу. Репа взывала к совести взыскательных покупателей хриплым прокуренным басом, мимоходом таская на угвазданном животе пудовые мешки и уверенно передвигаясь вдоль залежей гнилых капустных листьев и переброженного лукового духа. Потрепанные огурцы, напоминавшие привокзальный мат, плавали в разбавленной плесени и душили покупателей запахом загнивающей бочки. Запах не имел ничего общего с ароматом небритых огуречных листьев, бережно вынянчивающих на своих стеблях ярко-зеленых, в колючем пушке младенцев. Женщина, сразу устав от разочарования, попробовала внушить себе, что нашла нужное, и проглотила один свирепо просоленный матюг. Ее будущий сын, почувствовав недоброкачественный обман, сжался от негодования и отвращения и предложенное ему надругательство отослал обратно. Женщина поняла, что крепко замоченный в пересоленной плесени суррогат не приживется даже в ее незначительном теле, и смирилась с необходимостью продолжать поиск. Огурец виделся внезапно отчетливо — маленький, слегка вогнутый, с бледно-прохладным животом и непременным изобилием доисторических пупырышек. Пупырышки были обязательны — женщина поняла, что иное ее не устроит, и смирилась.
Маршрут поиска суетливым зигзагом пролегал от магазина к магазину. Торговые точки, предлагавшие населению фрукты и овощи, окопались в подвалах, в них процветал глухой запах грибных корней, разбавленный вонью отбросов и настойчивым шевелением многоногих насекомых, неторопливо проедающих в овощной продукции извилистые ходы. На витринах царила выносливая свекла, тугими формами соответствовавшая пышным работницам горплодовощторга. Рядом ютилась безвольная морковь пепельного цвета — детей, видевших ее в маминых авоськах, трудно было потом убедить в неподдельной оранжевости кусочков, сморщенно плавающих в супе. Чахоточная картошка с черными язвами торопливо прорастала в насыщенный гнилью воздух. В деревянных нишах лежали, ослаблено распустив листья, разлохмаченные капустные головы. Но свежих огурцов среди предлагаемого обилия не было.
Лишь у окраины Города шумно ругающаяся давка определила границы сбываемого населению дефицита. Толпа слабо пахла огуречным лосьоном. Из нее вырывались победившие женщины, унося дорогостоящие парниковые огурцы.
Она уже отстояла половину бесконечного времени, когда какая-то кокетливая бабка, загоревшись вдруг женской солидарностью, напористо протолкнула ее вперед, на всю очередь требовательно огласив свою чуткость и ее беременность, и женщине всучили наконец полуметровый килограммовый плод, влитый в облагороженно-правильную форму, лишенную каких-либо неровностей. Плод вызвал неясное опасение: один человек употребить эти размеры сразу был не в состоянии; архитекторы, проектировавшие этот овощ, удовлетворяли слишком массовые запросы. Овощ тяжелел рекордным весом и был гладким и глянцевым, как фотография из ателье.
Отойдя в сторону от волнующейся очереди, женщина начала с более удобного конца и долго ела плотную, почти без запаха, влагу, терпеливо раздражаясь от ненаполнения. Безвкусная огуречная внутрь была лишена аромата грядки, густоты утреннего укропного воздуха огорода и мятежного хруста истинного огурца. Очевидно было, что этот продукт рос, свисая в сторону от земли, и что его равнодушно поливали в соответствии с новейшими научными данными, брезгливо игнорируя доброкачественный коровий навоз, но много думая о вале, плане и прогрессивке. Огуречный запах не давал ни веса, ни прибыли и потому превратился в излишний фактор.
Женщина устала от напрасно потраченного времени. Ей хотелось домой, хотелось спать, но тело толкнуло в память краски колхозного рынка с дынями и помидорами, устало возлежащими среди собственного изобилия. Она вновь подчинилась терзающему инстинкту и понесла свою усталость по новому маршруту.
Волна неконтролируемых возможностей схлынула неожиданно, обнажив в глубинах нетребовательного сознания все ту же тягостно сосущую мечту о свежем огурце и оставив жалостливое воспоминание о несостоявшемся промтоварном всемогуществе. Помедлив в эхе ускользнувшего состояния еще, женщина вышагнула из запоминающего взгляда вахтерши в случайную свободу. Сначала она пыталась удовлетворить идущее из глубины тела требование солеными сонными плодами, небрежно отвешенными в затоптанном магазинчике продавщицей, похожей на неумытую репу. Репа взывала к совести взыскательных покупателей хриплым прокуренным басом, мимоходом таская на угвазданном животе пудовые мешки и уверенно передвигаясь вдоль залежей гнилых капустных листьев и переброженного лукового духа. Потрепанные огурцы, напоминавшие привокзальный мат, плавали в разбавленной плесени и душили покупателей запахом загнивающей бочки. Запах не имел ничего общего с ароматом небритых огуречных листьев, бережно вынянчивающих на своих стеблях ярко-зеленых, в колючем пушке младенцев. Женщина, сразу устав от разочарования, попробовала внушить себе, что нашла нужное, и проглотила один свирепо просоленный матюг. Ее будущий сын, почувствовав недоброкачественный обман, сжался от негодования и отвращения и предложенное ему надругательство отослал обратно. Женщина поняла, что крепко замоченный в пересоленной плесени суррогат не приживется даже в ее незначительном теле, и смирилась с необходимостью продолжать поиск. Огурец виделся внезапно отчетливо — маленький, слегка вогнутый, с бледно-прохладным животом и непременным изобилием доисторических пупырышек. Пупырышки были обязательны — женщина поняла, что иное ее не устроит, и смирилась.
Маршрут поиска суетливым зигзагом пролегал от магазина к магазину. Торговые точки, предлагавшие населению фрукты и овощи, окопались в подвалах, в них процветал глухой запах грибных корней, разбавленный вонью отбросов и настойчивым шевелением многоногих насекомых, неторопливо проедающих в овощной продукции извилистые ходы. На витринах царила выносливая свекла, тугими формами соответствовавшая пышным работницам горплодовощторга. Рядом ютилась безвольная морковь пепельного цвета — детей, видевших ее в маминых авоськах, трудно было потом убедить в неподдельной оранжевости кусочков, сморщенно плавающих в супе. Чахоточная картошка с черными язвами торопливо прорастала в насыщенный гнилью воздух. В деревянных нишах лежали, ослаблено распустив листья, разлохмаченные капустные головы. Но свежих огурцов среди предлагаемого обилия не было.
Лишь у окраины Города шумно ругающаяся давка определила границы сбываемого населению дефицита. Толпа слабо пахла огуречным лосьоном. Из нее вырывались победившие женщины, унося дорогостоящие парниковые огурцы.
Она уже отстояла половину бесконечного времени, когда какая-то кокетливая бабка, загоревшись вдруг женской солидарностью, напористо протолкнула ее вперед, на всю очередь требовательно огласив свою чуткость и ее беременность, и женщине всучили наконец полуметровый килограммовый плод, влитый в облагороженно-правильную форму, лишенную каких-либо неровностей. Плод вызвал неясное опасение: один человек употребить эти размеры сразу был не в состоянии; архитекторы, проектировавшие этот овощ, удовлетворяли слишком массовые запросы. Овощ тяжелел рекордным весом и был гладким и глянцевым, как фотография из ателье.
Отойдя в сторону от волнующейся очереди, женщина начала с более удобного конца и долго ела плотную, почти без запаха, влагу, терпеливо раздражаясь от ненаполнения. Безвкусная огуречная внутрь была лишена аромата грядки, густоты утреннего укропного воздуха огорода и мятежного хруста истинного огурца. Очевидно было, что этот продукт рос, свисая в сторону от земли, и что его равнодушно поливали в соответствии с новейшими научными данными, брезгливо игнорируя доброкачественный коровий навоз, но много думая о вале, плане и прогрессивке. Огуречный запах не давал ни веса, ни прибыли и потому превратился в излишний фактор.
Женщина устала от напрасно потраченного времени. Ей хотелось домой, хотелось спать, но тело толкнуло в память краски колхозного рынка с дынями и помидорами, устало возлежащими среди собственного изобилия. Она вновь подчинилась терзающему инстинкту и понесла свою усталость по новому маршруту.
Она издали уловила тревожный дух беспородных огурцов, имеющих вожделенные плебейские пупырышки. Торговки, временно владевшие шероховатым товаром, отвешивали очереди неизменные полкило и презирали покупателей за беспомощное нежелание возиться в земле и за бешеные деньги, которые отваливались за копеечный прежде овощ, а покупатели презирали производителей продукта ответно за жадность, но те и другие нуждались друг в друге и поэтому были условно доброжелательны: одни могли навязать преждевременную зелень, другие по сказочной цене получить то, чем не могло владеть большинство прочих, отоваривающихся в магазинах горплодовощторга. Женщина с голодной тоской следила за огурцовым рядом. В стремительно рассасывающейся малахитовой куче мелькнул вогнутым бочком последний огурец и исчез в импортном полиэтиленовом мешке, прославляющем американские сигареты «Мальборо». Мешок хищно свернулся, пряча дорогостоящий аромат, и исчез в глубинах бесформенной сумки отечественного производства. Зеленый полноценный продукт был в тот же вечер исподтишка спущен в унитаз младенцем женского пола, от обжорства ненавидевшем сегодня все и втайне мечтавшем о заманчиво-кривом сухарике.
С трудом подавив желание похитить что-нибудь прямо с торговых рядов, женщина смирилась с чужим изобилием и отвернулась от обманно доступного, мечтая добраться до дома, запереться и проплакаться. Все еще чувствуя внутри себя неутоленный жгучий протест, она бессознательно искала взглядом в пространстве Города какое-нибудь удобное место, куда могла бы встать и пустить корни и на виду у всех завистливых очередей превратиться в дерево, не нуждающееся ни в магазинах, ни в огурцах, не зависимое от регламентированных поливок удобрениями, без боли и страха размножающееся семенами на исходе лета. Она потерянно стояла, ощущая вокруг себя серый голод Города и бесцветные стены новостроек, навсегда заселенные сквозняками. Серая чешуя балконов покрывала туловища домов и корытами и санками вела наступление на незавоеванные пространства. Близлежащая обреченная земля, прорастая асфальтовыми побегами и стягиваясь рельсами, покорно глотала неперевариваемый цементно-кирпичный мусор вечного городского строительства, перегруженного незаживающими ранами. За новостройками слой за слоем всходило что-то железобетонное, и конца хаосу канав и котлованов не предвиделось. Женщина проникла внутренним взором в будущее и увидела впалую от груза высотных домов землю, затянутую неотпадающей коростой дорог и площадей; под коростой подножие Города отчаянно скребли ростки трав и грибов, задыхаясь под асфальтовым гнетом; некоторые уползали расти в глубь и вырождались там в безжизненные белесые нити. Она ощутила непререкаемую монотонность серого цвета и поняла, что никакое рождение никакого ребенка не прервет ее одиночества.
С трудом подавив желание похитить что-нибудь прямо с торговых рядов, женщина смирилась с чужим изобилием и отвернулась от обманно доступного, мечтая добраться до дома, запереться и проплакаться. Все еще чувствуя внутри себя неутоленный жгучий протест, она бессознательно искала взглядом в пространстве Города какое-нибудь удобное место, куда могла бы встать и пустить корни и на виду у всех завистливых очередей превратиться в дерево, не нуждающееся ни в магазинах, ни в огурцах, не зависимое от регламентированных поливок удобрениями, без боли и страха размножающееся семенами на исходе лета. Она потерянно стояла, ощущая вокруг себя серый голод Города и бесцветные стены новостроек, навсегда заселенные сквозняками. Серая чешуя балконов покрывала туловища домов и корытами и санками вела наступление на незавоеванные пространства. Близлежащая обреченная земля, прорастая асфальтовыми побегами и стягиваясь рельсами, покорно глотала неперевариваемый цементно-кирпичный мусор вечного городского строительства, перегруженного незаживающими ранами. За новостройками слой за слоем всходило что-то железобетонное, и конца хаосу канав и котлованов не предвиделось. Женщина проникла внутренним взором в будущее и увидела впалую от груза высотных домов землю, затянутую неотпадающей коростой дорог и площадей; под коростой подножие Города отчаянно скребли ростки трав и грибов, задыхаясь под асфальтовым гнетом; некоторые уползали расти в глубь и вырождались там в безжизненные белесые нити. Она ощутила непререкаемую монотонность серого цвета и поняла, что никакое рождение никакого ребенка не прервет ее одиночества.
...Получив декретные, женщина села в разваливающийся автобус, навсегда отправленный в ссылку в самый скудный рейс, и уехала в заплатанный городок кривых огородов и покосившихся курятников. На этой окраине мира, в почерневшем от дождей некрасивом, но деревянном доме жила ее старенькая мама, которая на маленьких лоскутках грядок выращивала самодеятельные огурцы.
Продолжение: Часть I. Глава 2.
