Рог Изобилия
И протянули ему камень
Часть III. Предел
© Татьяна Тайганова
20.
Огромная сводчатая крыша вокзала собрала людей во временное множество, оно жевало, покупало, искало платформы и пути, укрощало чемоданы и терпело в туалетных очередях. Сгустившись в совместную влагу дыханий, гулкое общежитие пахло апельсинами и пелёнками. Уставшие от вещей ожидающие рассредотачивались в узкую жилплощадь на скамьях. Обременённое детьми большинство старалось жить тихо и по возможности дремать.
Пустеющее отполированное пятно сиденья нашлось не сразу, подросток в него сократился осторожно, стараясь никого не потревожить. В ногах гудело чрезмерной густой усталостью.
Над вокзальной вселенной время от времени громыхал посторонний глас диспетчера, спящие вздрагивали в панике, прислушиваясь, и снова внимательно дремали. Он почувствовал себя здесь случайным — дремлющие заняты делом ожидания, а он, сев без сумок и чемоданов, напрасно занял место, никуда не едет, а просто ждёт утра и следом чего-нибудь, что поможет определить завтрашнее в день жизни. Но никто не заподозрил его ненужность, и, измученный и голодный, он внезапно уснул. Тело оклеила влажная вялость, утро и очередная жизнь никак не наступали, а вокруг во всеобщей деловой дрёме шуршало, бродило и переговаривалось, плакало детскими голосами, пахло крутыми яйцами и помятыми варёными курами, и ещё под скамьями, прижимаясь к спящим человеческим икрам, струился холод. Оковы волглых брючин и ботинок сплавились со сквозняками, и его оглушительно вырывал из забытья кто-то, утробно чихавший внутри него.
День жизни начался с объявления московского скорого. Подросток боялся пошевелиться, чтобы не сместиться из границ привычного окоченения в крупный озноб, но кто-то в него настойчиво всматривался снизу, и пришлось проснуться. Вблизи туго высохших штанин замер чумазый от деятельного воображения ребёнок лет трёх и, серебрясь в пыльном вокзальном утре каракулевыми кудрями, сиял фиалковым взглядом. Смущая непонятной уверенностью, он смотрел пристально и на незнакомом языке. Подросток растерялся и охрипло спросил, что на нём такое не так, но трёхлетний человек с достоинством промолчал, вовсе не упрямо, а от отсутствия потребности обсуждать вслух очевидные явления; он бы вникал в поразившего дядю ещё, но сбоку его одёрнул гортанный звук. Подросток, откликнувшийся поспешнее независимого трёхлетнего человека, виновато обернулся на толстый голос. Голос вибрировал в пожилой цыганке, непринужденно жившей прямо на цементном полу. Вокруг её звёздно блестящей многоцветной юбки выясняли отношения ещё четверо мальчишек, все, как материнская юбка, столь же многоцветно кудрявые. Он удивился разнообразию макушек, от серой до смоляно-чёрной, а один цыганский человечек родился в мир изначально рыжим. Цыганка ни к кому не приставала с требованием чего-нибудь немедленно купить, а утвердившись в привычную позу предкочевья и недолгого покоя, просто стерегла своё разноцветное потомство. Оттого, что пожилая женщина сидит на очень холодном полу, подростку стало стыдно, он распрямил пригретые органы во всеобщие заморозки и вежливо предложил:
— Садитесь, пожалуйста.
Женщина тягуче опустила в него смородиновые зрачки. Подросток решил, что его не понимают, и объяснил:
— Тут теплее. Сюда можно какого-нибудь маленького, чтоб не простудился.
Смородины, излучив чёрную пристальную энергию, расширились и вызрели в вишни, и женщина вдруг засмеялась:
— Ай, да какой хороший! — Она что-то сообщила на неведомых звуках пёстрым макушкам. Мальчишки сразу уставились на подростка, серьёзно, как в цветной телевизор, глаза их тоже оказались всякие, но всё, видимое из-под одежды, осталось всё-таки смуглым.
Он попытался понятно улыбнуться в их серьёзные лица, и им смотреть на одно и то же сразу надоело, мальчишки опять превратились в подвижные макушки вокруг женщины, а тот, который обнаружил подростка первым, захотел бегать сам по себе вокруг скамеечных рядов. Цыганка, увидев, что цивилизованный человек так и стоит, посоветовала:
— Садись, хороший, мои не мёрзнут.
Пустеющее отполированное пятно сиденья нашлось не сразу, подросток в него сократился осторожно, стараясь никого не потревожить. В ногах гудело чрезмерной густой усталостью.
Над вокзальной вселенной время от времени громыхал посторонний глас диспетчера, спящие вздрагивали в панике, прислушиваясь, и снова внимательно дремали. Он почувствовал себя здесь случайным — дремлющие заняты делом ожидания, а он, сев без сумок и чемоданов, напрасно занял место, никуда не едет, а просто ждёт утра и следом чего-нибудь, что поможет определить завтрашнее в день жизни. Но никто не заподозрил его ненужность, и, измученный и голодный, он внезапно уснул. Тело оклеила влажная вялость, утро и очередная жизнь никак не наступали, а вокруг во всеобщей деловой дрёме шуршало, бродило и переговаривалось, плакало детскими голосами, пахло крутыми яйцами и помятыми варёными курами, и ещё под скамьями, прижимаясь к спящим человеческим икрам, струился холод. Оковы волглых брючин и ботинок сплавились со сквозняками, и его оглушительно вырывал из забытья кто-то, утробно чихавший внутри него.
День жизни начался с объявления московского скорого. Подросток боялся пошевелиться, чтобы не сместиться из границ привычного окоченения в крупный озноб, но кто-то в него настойчиво всматривался снизу, и пришлось проснуться. Вблизи туго высохших штанин замер чумазый от деятельного воображения ребёнок лет трёх и, серебрясь в пыльном вокзальном утре каракулевыми кудрями, сиял фиалковым взглядом. Смущая непонятной уверенностью, он смотрел пристально и на незнакомом языке. Подросток растерялся и охрипло спросил, что на нём такое не так, но трёхлетний человек с достоинством промолчал, вовсе не упрямо, а от отсутствия потребности обсуждать вслух очевидные явления; он бы вникал в поразившего дядю ещё, но сбоку его одёрнул гортанный звук. Подросток, откликнувшийся поспешнее независимого трёхлетнего человека, виновато обернулся на толстый голос. Голос вибрировал в пожилой цыганке, непринужденно жившей прямо на цементном полу. Вокруг её звёздно блестящей многоцветной юбки выясняли отношения ещё четверо мальчишек, все, как материнская юбка, столь же многоцветно кудрявые. Он удивился разнообразию макушек, от серой до смоляно-чёрной, а один цыганский человечек родился в мир изначально рыжим. Цыганка ни к кому не приставала с требованием чего-нибудь немедленно купить, а утвердившись в привычную позу предкочевья и недолгого покоя, просто стерегла своё разноцветное потомство. Оттого, что пожилая женщина сидит на очень холодном полу, подростку стало стыдно, он распрямил пригретые органы во всеобщие заморозки и вежливо предложил:
— Садитесь, пожалуйста.
Женщина тягуче опустила в него смородиновые зрачки. Подросток решил, что его не понимают, и объяснил:
— Тут теплее. Сюда можно какого-нибудь маленького, чтоб не простудился.
Смородины, излучив чёрную пристальную энергию, расширились и вызрели в вишни, и женщина вдруг засмеялась:
— Ай, да какой хороший! — Она что-то сообщила на неведомых звуках пёстрым макушкам. Мальчишки сразу уставились на подростка, серьёзно, как в цветной телевизор, глаза их тоже оказались всякие, но всё, видимое из-под одежды, осталось всё-таки смуглым.
Он попытался понятно улыбнуться в их серьёзные лица, и им смотреть на одно и то же сразу надоело, мальчишки опять превратились в подвижные макушки вокруг женщины, а тот, который обнаружил подростка первым, захотел бегать сам по себе вокруг скамеечных рядов. Цыганка, увидев, что цивилизованный человек так и стоит, посоветовала:
— Садись, хороший, мои не мёрзнут.
Он сел, немного потрясённый самостоятельными макушками и необычной женщиной, у которой получается жить на полу и быть сразу и мамой, и бабушкой, и цыганкой.
Там, где цемент только что промыли и пахло длинными лужами, маленький цыганский человек разбегался, чтобы, весело падая, учиться радоваться жизни, он раскатывал стоптанными подошвами скользкую влагу и развлекал себя воображением. А на краю скамей сидела девочка в ярком комбинезончике, в локонах белым облачком и очень хорошенькая, похожая на открытую ради праздника коробочку с зефиром. Цыганский малыш затормозил около и замер, как вкопанный, а облачко, прижавшись к взрослым коленям, надуло губки бантиком. Пожилая дама над девочкой выворачивала наружу апельсиновую дольку, отделяя прочь нежную нутряную кожицу для того, чтобы сочащаяся ароматом мякоть скользнула в детское горлышко тактично и бестревожно. Смуглый каракулевый мальчик, посмотрев на непонятный обряд, развернулся, набрал скорость и с замечательным скрежетом выехал с мокрого цемента на сухой, а упадение получилось всестороннее и просто виртуозное. Девочка засмеялась и отпустила бабушкино колено. Ей тоже захотелось скользить независимо, обрываясь в приключения, но пожилая дама накрепко задержала проапельсиненными пальцами её шевельнувшееся плечико и вдвинула на сиденье. Цыганёнок ещё долго пытался как-нибудь приручить чужую розовую девочку, но ему опять гулко прозвучали, и он с недолгим сожалением убежал в другую вокзальную сторону, туда, где пол вымыт только-только, и где, может быть, тоже существуют необыкновенные девочки и неисследованные лужи. Он очень торопился, фантазировал внутри себя и на бегу одновременно рос, не увидел приближающегося пряжкой вперед форменного ремня и затормозил в ногах вокзального милиционера. Подросток испугался, что сейчас служебный человек арестует за беспокойство трехлетнего и его маму, но милиционер только осторожно его придержал и двинулся дальше по прежнему маршруту. Некоторым потом показалось, что одна милицейская рука немного отстала от остального официального тела и, незаметно подкравшись к каракулевой макушке, погладила ее поперек кудрей.
Цыганская мама созвала в свое напольное жилище все макушки, и никто почему-то не потерялся. Ели сначала маленькие, а что оставалось — старшие, и подростку показалось, что единственная девочка, казавшаяся среди макушек самой взрослой, осталась немножко голодной. Цыганская семья не стеснялась жить прилюдно, мирившиеся и ссорившиеся смуглые человечки напоминали подростку котят, которых мудро оберегает пестрая и умная дворовая кошка, на них нужно смотреть в удивляющемся чувстве, будто на бесконечную непостижимую струю воды из крана — ничего в ней не понимаешь, но превращаешься в чужое движение и вырваться из этого уже не можешь или не хочешь. Старшая девочка вытряхнула самого маленького из намокших штанишек и понесла их стирать в женский туалет, и подростку вдруг показалось совсем несложно обходиться только собой и сопутствующим, и естественно существовать на неприкрытой земле, и цыганская семья вовсе не захочет соответствовать полированным скамейкам, пока можно жить в общей веселой куче и не бояться становиться чумазым там, где хочется. Мама этой большой семьи болтала в одном ухе традиционной массивной серьгой, но была пожилая, совсем домашняя и даже чем-то напоминала бабушку. Всякие широкие складочки и юбки, похожие на августовское звездное небо, нужны, наверное, для того, чтобы мягче и теплее сидеть на холодном.
Там, где цемент только что промыли и пахло длинными лужами, маленький цыганский человек разбегался, чтобы, весело падая, учиться радоваться жизни, он раскатывал стоптанными подошвами скользкую влагу и развлекал себя воображением. А на краю скамей сидела девочка в ярком комбинезончике, в локонах белым облачком и очень хорошенькая, похожая на открытую ради праздника коробочку с зефиром. Цыганский малыш затормозил около и замер, как вкопанный, а облачко, прижавшись к взрослым коленям, надуло губки бантиком. Пожилая дама над девочкой выворачивала наружу апельсиновую дольку, отделяя прочь нежную нутряную кожицу для того, чтобы сочащаяся ароматом мякоть скользнула в детское горлышко тактично и бестревожно. Смуглый каракулевый мальчик, посмотрев на непонятный обряд, развернулся, набрал скорость и с замечательным скрежетом выехал с мокрого цемента на сухой, а упадение получилось всестороннее и просто виртуозное. Девочка засмеялась и отпустила бабушкино колено. Ей тоже захотелось скользить независимо, обрываясь в приключения, но пожилая дама накрепко задержала проапельсиненными пальцами её шевельнувшееся плечико и вдвинула на сиденье. Цыганёнок ещё долго пытался как-нибудь приручить чужую розовую девочку, но ему опять гулко прозвучали, и он с недолгим сожалением убежал в другую вокзальную сторону, туда, где пол вымыт только-только, и где, может быть, тоже существуют необыкновенные девочки и неисследованные лужи. Он очень торопился, фантазировал внутри себя и на бегу одновременно рос, не увидел приближающегося пряжкой вперед форменного ремня и затормозил в ногах вокзального милиционера. Подросток испугался, что сейчас служебный человек арестует за беспокойство трехлетнего и его маму, но милиционер только осторожно его придержал и двинулся дальше по прежнему маршруту. Некоторым потом показалось, что одна милицейская рука немного отстала от остального официального тела и, незаметно подкравшись к каракулевой макушке, погладила ее поперек кудрей.
Цыганская мама созвала в свое напольное жилище все макушки, и никто почему-то не потерялся. Ели сначала маленькие, а что оставалось — старшие, и подростку показалось, что единственная девочка, казавшаяся среди макушек самой взрослой, осталась немножко голодной. Цыганская семья не стеснялась жить прилюдно, мирившиеся и ссорившиеся смуглые человечки напоминали подростку котят, которых мудро оберегает пестрая и умная дворовая кошка, на них нужно смотреть в удивляющемся чувстве, будто на бесконечную непостижимую струю воды из крана — ничего в ней не понимаешь, но превращаешься в чужое движение и вырваться из этого уже не можешь или не хочешь. Старшая девочка вытряхнула самого маленького из намокших штанишек и понесла их стирать в женский туалет, и подростку вдруг показалось совсем несложно обходиться только собой и сопутствующим, и естественно существовать на неприкрытой земле, и цыганская семья вовсе не захочет соответствовать полированным скамейкам, пока можно жить в общей веселой куче и не бояться становиться чумазым там, где хочется. Мама этой большой семьи болтала в одном ухе традиционной массивной серьгой, но была пожилая, совсем домашняя и даже чем-то напоминала бабушку. Всякие широкие складочки и юбки, похожие на августовское звездное небо, нужны, наверное, для того, чтобы мягче и теплее сидеть на холодном.
Мимо прошли ещё две цыганки, одетые очень многоярусно и блестяще, они напоминали новогодние ёлки, а пожилая женщина посмотрела им вслед с непонятным выражением покорности и подчинения.
Мир сразу, с утра, становился загадочным — кроме всякого общеизвестного, в нём уже произошли странные неторгующие домашние цыгане, он бы ещё долго с удовольствием участвовал в их жизни хотя бы внутренне, раз уж невозможно наружно, но семья, призвав откуда-то последнего каракулевого, вдруг поднялась, стремительно собрала свои платки и узлы и исчезла в неведомых железнодорожных равнинах.
Пространство около подростка сразу опустело. Он посмотрел на зефирную девочку, послушно поглощавшую вывернутый наизнанку очередной сверхочищенный фрукт, но сливочное личико не заполнило пустоты, а наоборот, вызывало приступ непонятной тоски и страха перед будущими в жизни людьми. На щиколотках вдруг сгустились в сырую кору разбухшие и не набравшие за ночь тепла ботинки, застонал смежающийся желудок, а в карманах безнадежно отсутствовала денежная мелочь и съедобные крошки. Подросток переполнился привычной тоской по маме, которая не хочет его уже много лет и теперь уже навсегда, заполнился оскорблённой объеденной церковью и поруганным фонтаном, и окончательно осознал, что теперь уж одинок на свете точно и всерьёз, раз находится посреди вокзала и не может придумать себе никакого правильного будущего, которого хватило бы если уж не на всю жизнь, то хотя бы на ближайший день. Нужно где-то определить своё излишнее тело и придумать пристанище для души, но мешает крупный злой озноб, и решиться окончательно заболеть тоже никак невозможно, потому что тогда он снова озаботит кого-нибудь уходом за своим простывшим телом. Подросток решил сначала просто походить, чтобы приучить себя жить в мокрых ботинках, и освободил полированную ожиданиями скамью.
Снаружи пахло мазутом и лизолом.
Люди спешили странствовать, и хотелось завидовать их закономерной свободе, потому что его свобода оказалась непредвиденной и обременяла поисками тепла и пищи. Вокруг вокзала бродили и те, которые не ехали никуда, потому что уже находились в последнем тупике. Корявые люди, злые, матерные с утра, жили в поисках возможного облегчения от вчерашнего запоя; выполняли свои очищающие обязанности работники вокзала — отмывали ничейные заплеванные туалеты и растёртый с грязью цемент; другие, пахшие пригоревшим, обогащали приехавшие желудки временной пищей. Прицельным пунктиром ходили милиционеры. Вдоль перрона странно передвигалось непричёсанное существо с измельчавшими нечистыми конечностями. Подросток приблизился и увидел, что больная оболочка принадлежит бывшей женщине.
Женщина стояла, выпирая во взгляды любопытных плиссированным лицом и свисшими из-под тряпочек коленками. Вокруг глаза синело яблочной помятиной, так же сине было на пупырчатой шее с куриными позвонками над воротом, и губы у неё тоже были совсем синие. Подростку женщина показалась стоящей наружу замерзающими высохшими внутренностями, он ужаснулся безжизненной оболочке. Вывернутое существо что-то выплевывало грубым табачным голосом вслед проходящим мужчинам. Он не сумел признать в обойме плевков ни одного знакомого слова, но чувствовал, что бывшей женщине нужно всех оскорбить, чтобы защититься; что общественная заинтересованность выводит её из равновесия, но зачем-то необходима; что она много вчера пила всякого сбродившего яда и хочет пить его сегодня, потому что давно разучилась надеяться; что судьба измельчила её жизнь в слепое крошево, в пустотные миги, от которых бессмысленно ожидать перемен; и чтобы легче было уже не желать и оставаться лишь оболочкой, женщина придумала всех ненавидеть и теперь стоит синяками наружу и несвежим голосом со всеми ругается. Она заметила, что один смотрит без насмешки, и предложила непонятное, непонятное обожгло своим и чужим унижением, и подросток растерянно дезертировал: не уловив, что именно ему сказали, он догадался о главном и поторопился уйти от чужого недоброго напора.
Мир сразу, с утра, становился загадочным — кроме всякого общеизвестного, в нём уже произошли странные неторгующие домашние цыгане, он бы ещё долго с удовольствием участвовал в их жизни хотя бы внутренне, раз уж невозможно наружно, но семья, призвав откуда-то последнего каракулевого, вдруг поднялась, стремительно собрала свои платки и узлы и исчезла в неведомых железнодорожных равнинах.
Пространство около подростка сразу опустело. Он посмотрел на зефирную девочку, послушно поглощавшую вывернутый наизнанку очередной сверхочищенный фрукт, но сливочное личико не заполнило пустоты, а наоборот, вызывало приступ непонятной тоски и страха перед будущими в жизни людьми. На щиколотках вдруг сгустились в сырую кору разбухшие и не набравшие за ночь тепла ботинки, застонал смежающийся желудок, а в карманах безнадежно отсутствовала денежная мелочь и съедобные крошки. Подросток переполнился привычной тоской по маме, которая не хочет его уже много лет и теперь уже навсегда, заполнился оскорблённой объеденной церковью и поруганным фонтаном, и окончательно осознал, что теперь уж одинок на свете точно и всерьёз, раз находится посреди вокзала и не может придумать себе никакого правильного будущего, которого хватило бы если уж не на всю жизнь, то хотя бы на ближайший день. Нужно где-то определить своё излишнее тело и придумать пристанище для души, но мешает крупный злой озноб, и решиться окончательно заболеть тоже никак невозможно, потому что тогда он снова озаботит кого-нибудь уходом за своим простывшим телом. Подросток решил сначала просто походить, чтобы приучить себя жить в мокрых ботинках, и освободил полированную ожиданиями скамью.
Снаружи пахло мазутом и лизолом.
Люди спешили странствовать, и хотелось завидовать их закономерной свободе, потому что его свобода оказалась непредвиденной и обременяла поисками тепла и пищи. Вокруг вокзала бродили и те, которые не ехали никуда, потому что уже находились в последнем тупике. Корявые люди, злые, матерные с утра, жили в поисках возможного облегчения от вчерашнего запоя; выполняли свои очищающие обязанности работники вокзала — отмывали ничейные заплеванные туалеты и растёртый с грязью цемент; другие, пахшие пригоревшим, обогащали приехавшие желудки временной пищей. Прицельным пунктиром ходили милиционеры. Вдоль перрона странно передвигалось непричёсанное существо с измельчавшими нечистыми конечностями. Подросток приблизился и увидел, что больная оболочка принадлежит бывшей женщине.
Женщина стояла, выпирая во взгляды любопытных плиссированным лицом и свисшими из-под тряпочек коленками. Вокруг глаза синело яблочной помятиной, так же сине было на пупырчатой шее с куриными позвонками над воротом, и губы у неё тоже были совсем синие. Подростку женщина показалась стоящей наружу замерзающими высохшими внутренностями, он ужаснулся безжизненной оболочке. Вывернутое существо что-то выплевывало грубым табачным голосом вслед проходящим мужчинам. Он не сумел признать в обойме плевков ни одного знакомого слова, но чувствовал, что бывшей женщине нужно всех оскорбить, чтобы защититься; что общественная заинтересованность выводит её из равновесия, но зачем-то необходима; что она много вчера пила всякого сбродившего яда и хочет пить его сегодня, потому что давно разучилась надеяться; что судьба измельчила её жизнь в слепое крошево, в пустотные миги, от которых бессмысленно ожидать перемен; и чтобы легче было уже не желать и оставаться лишь оболочкой, женщина придумала всех ненавидеть и теперь стоит синяками наружу и несвежим голосом со всеми ругается. Она заметила, что один смотрит без насмешки, и предложила непонятное, непонятное обожгло своим и чужим унижением, и подросток растерянно дезертировал: не уловив, что именно ему сказали, он догадался о главном и поторопился уйти от чужого недоброго напора.
Он прошёл вокзал насквозь и, застыв около привычных трамваев, задушенно пытался определить, что же могло изменить женщину в такое, что она ничем и никак не напоминает чью-нибудь маму или бабушку, и вовсе не из-за нищего тела и синяков, а потому, что никогда не была мамой и не может превратиться в высшее существо — в мудрую бабушку, заботящуюся о ближайшей к ней части человечества, и невозможно теперь с трамвайной остановки увидеть то жуткое, что загнало ее в постороннюю оболочку. Острая жалость толкала подростка обратно, догнать, стереть синяки и увидеть, какое под ними проступит явление, а потом вдоль форм обнаружившегося лица долепить ему прежнее предназначение. Но может, наверно, получиться и так, что там окажется лишь изначальное ничто, и лицо останется равным самому себе и ничему больше, тогда пусть это лицо не пытается прикрыть внутреннюю иссушенность несоответствующим внешним; оно носит себя изможденным и вышло в хмурое утро таким, каким оказалось на самом деле — испитая оболочка, едва содержащая истощенную обездушенную жизнь. И подростка вдруг ударила уверенность, что такое страшное уродство честнее несвойственной видимости. Изменить его окажется невозможным, но он все равно решится приблизиться, чтобы успеть что-нибудь сделать.
Он вернулся. Пространство, в котором матерно ругалась бывшая женщина, пахло страшной жизнью, но женщины в нём уже не было.
По пути в обнажающийся мир его задержал за рукав престарелый человек, чтобы проникнуть сквозь глаза до затылочных костей и пристально спросить:
— Будем вывозить?
Обрадовавшись, что ему предлагают неожиданное и. возможно, даже полезное действие, подросток вывозить согласился. Зоркий человек распорядительно продолжил тайну:
— В трамвае! — Он кивнул седым ухом на остановку. — Они собираются туда. Сами. — И повел рукав подростка за собой. — Тройка! — обрадовался он трамваю. — Уже сели. Ждут! А мы вывезем. На тройке удобно.
Тайна странно перекашивалась интонациями человека в нечто противоположное. И подросток решил сначала уточнить:
— А почему вывозить надо на тройке? Там уже занято, там люди с чемоданами.
— Вот-вот! С чемоданами. А что в чемоданах? Никто не знает! Ввозят. И вывозят! — Человек посуровел и стал изнутри очень жестким. Почувствовав соседствующую незапланированную нерешительность, объяснил: — Тройки! В них большинство. Всем в центр. — И очень вдруг взволновался: — Тут! Надо брать!
Не встретив ответного энтузиазма, он стал торопливо убеждать подростка брать всех, но не сразу, а погодя, когда соберется людей и чемоданов побольше, и всех в трамвай впустить, а обратно просто так не выпускать, дверь заварить, а пассажиров вывезти из Города вон. И вывозить до тех пор, пока не останется ни врагов, ни элементов. Подросток всмотрелся в трамвайные глубины, и нигде не заметил врагов. Но сочувствуя человеку, спросил:
— А как вы узнаете врагов?
Держащий объяснил, что он не просто так, а уполномочен, что бесклассовое время не исторично и в этом суть, а его миссия — вернуть в мир борьбу и классы, чтобы осталось прогрессивное будущее и время не повернулось в нуль; вот вывезет всех неклассовых и сразу в Женеву, чтобы, как положено, оттуда и начать; в исторические времена ему приказали видеть насквозь, а для связи подключили к электросети, оттуда, заряженный особой энергией, он получает во сне распоряжения и про всех знает заранее; он преданный страж, и его хватит и на врагов, и на элементы; сегодня поступило распоряжение все неклассовое общество упаковать в трамвай и сослать в прошлое, там разберутся.
Подросток слушал подключенного. Тело престарелого человека действительно было заряжено энергией дисциплинированной трудолюбивой ненависти, она излучалась изнутри неведомым больным органом до пределов тела и, отражаясь обратно, убеждала подключенного во врагах и чемоданах. Этот человек постановил себе ненавидеть уже очень давно и образовал в мозгу скоростное решение мировых проблем; мозг не выдержал всемирного труда и частично самоустранился, и бездействующая его часть мучила человека тревогой и заставляла выискивать трамвай, полезный идее. Подросток понял, что в такого он превратился потому, что тоже хотел переделать несовершенное в лучшее, но, наверное, слишком задержался около какого-нибудь радиозавода, где конвейеры исказили его человеческую конструкцию в один приемник; возбужденный неистребимым человечеством, он в невидимых глубинах сознания был собой напуган, устал и истощился кружащей вдоль половинного мозга энергией, замыкающей остальной организм на поиск врагов.
Он вернулся. Пространство, в котором матерно ругалась бывшая женщина, пахло страшной жизнью, но женщины в нём уже не было.
По пути в обнажающийся мир его задержал за рукав престарелый человек, чтобы проникнуть сквозь глаза до затылочных костей и пристально спросить:
— Будем вывозить?
Обрадовавшись, что ему предлагают неожиданное и. возможно, даже полезное действие, подросток вывозить согласился. Зоркий человек распорядительно продолжил тайну:
— В трамвае! — Он кивнул седым ухом на остановку. — Они собираются туда. Сами. — И повел рукав подростка за собой. — Тройка! — обрадовался он трамваю. — Уже сели. Ждут! А мы вывезем. На тройке удобно.
Тайна странно перекашивалась интонациями человека в нечто противоположное. И подросток решил сначала уточнить:
— А почему вывозить надо на тройке? Там уже занято, там люди с чемоданами.
— Вот-вот! С чемоданами. А что в чемоданах? Никто не знает! Ввозят. И вывозят! — Человек посуровел и стал изнутри очень жестким. Почувствовав соседствующую незапланированную нерешительность, объяснил: — Тройки! В них большинство. Всем в центр. — И очень вдруг взволновался: — Тут! Надо брать!
Не встретив ответного энтузиазма, он стал торопливо убеждать подростка брать всех, но не сразу, а погодя, когда соберется людей и чемоданов побольше, и всех в трамвай впустить, а обратно просто так не выпускать, дверь заварить, а пассажиров вывезти из Города вон. И вывозить до тех пор, пока не останется ни врагов, ни элементов. Подросток всмотрелся в трамвайные глубины, и нигде не заметил врагов. Но сочувствуя человеку, спросил:
— А как вы узнаете врагов?
Держащий объяснил, что он не просто так, а уполномочен, что бесклассовое время не исторично и в этом суть, а его миссия — вернуть в мир борьбу и классы, чтобы осталось прогрессивное будущее и время не повернулось в нуль; вот вывезет всех неклассовых и сразу в Женеву, чтобы, как положено, оттуда и начать; в исторические времена ему приказали видеть насквозь, а для связи подключили к электросети, оттуда, заряженный особой энергией, он получает во сне распоряжения и про всех знает заранее; он преданный страж, и его хватит и на врагов, и на элементы; сегодня поступило распоряжение все неклассовое общество упаковать в трамвай и сослать в прошлое, там разберутся.
Подросток слушал подключенного. Тело престарелого человека действительно было заряжено энергией дисциплинированной трудолюбивой ненависти, она излучалась изнутри неведомым больным органом до пределов тела и, отражаясь обратно, убеждала подключенного во врагах и чемоданах. Этот человек постановил себе ненавидеть уже очень давно и образовал в мозгу скоростное решение мировых проблем; мозг не выдержал всемирного труда и частично самоустранился, и бездействующая его часть мучила человека тревогой и заставляла выискивать трамвай, полезный идее. Подросток понял, что в такого он превратился потому, что тоже хотел переделать несовершенное в лучшее, но, наверное, слишком задержался около какого-нибудь радиозавода, где конвейеры исказили его человеческую конструкцию в один приемник; возбужденный неистребимым человечеством, он в невидимых глубинах сознания был собой напуган, устал и истощился кружащей вдоль половинного мозга энергией, замыкающей остальной организм на поиск врагов.
Вовне человек продолжал сообщать:
— Я — обвинитель! Это работа. Бессменно. Вывозить. Я пронзаю. Энергией. Вышестоящие силы рекомендовали пронзать все время. Я стараюсь. Подозреваю. Работаю! Устал. Но все равно работаю. Бдительность! Я бдителен!
Подросток встревожился за подозреваемое человечество, но рассмотрев говорящего еще, не обнаружил в нем кроме голоса ничего, и решил, что в престарелом человеке могут сохраниться только престарелые силы, которые никому не сумеют настойчиво вредить. Но очень хотелось как-нибудь его успокоить и вернуть к нормальному доверию, и подросток осторожно спросил:
— Может быть, вас можно выключить?
Человек испугался:
— Бдительность! Я страж! — Он откачнулся от чужого подозрительного рукава, собрался в новую целеустремленность и волю, излучил свое энергетическое нечто на чемоданных прохожих и уверился: — Элементы! Вывозят и ввозят. Бдительность! — крикнул он на вокзальное человечество и с постепенным ускорением направился к поездам.
Подросток удрученно смотрел вслед замученному энергией подозрения, потом решительно выстоял очередь в мужской туалет, подошел к зеркалу, у которого брились плотный мужчина и его отражение, и вежливо попросил выключить на минутку электробритву, немного надеясь, что это поможет бдительному человеку как-нибудь отдохнуть. Мужчина удивился, но выключил и быстро поинтересовался, зачем. Пришлось объяснить, что один пожилой человек должен немного пожить без электропитания, чтобы начать доверять человечеству. Мужчина стал кругло смотреть и накаляться, и подросток решил побыстрее отойти от опасных розеток и людей, так неуравновешенно зависящих от электричества.
Подросток вдруг ощутил приближение пустоты. Она сошла из голодных глубин в ноги, волной раскачала тело и подкатила к горлу, проникла под многотонные веки. Пришлось, чтобы задержать падение к земле, обрушить всю мировую тяжесть на глаза и прижаться размягчившейся спиной к вокзальной стене. Когда пол перестал вздыхать и качаться, и сознание снова прищурилось в мир, не совсем его узнавая, пустота ушла в подкожную дрему, но иссякла не полностью, а затаилась, готовая выхлынуть от какого-нибудь физического усилия, чтобы опрокинуть человека в обморок. Клубясь, из близкого буфета настигал удушающий запах общественной пищи. Подросток гипнотически подошел и уткнулся очереди в спину. Очередь во множестве карманов побрякивала монетами и хрустела рублями, накрахмаленные серые продавщицы поворачивались в автоматическом ритме, из икр и ступней на их лица просочилась усталость — они всю ночь двигались в вокзальных запахах, среди осточертевших вареных цыплят, и настолько устали, что обсчитывались уже вполне честно и даже иногда не в свою пользу. Он смутно помнил, что не имеет денег, но пальцы, на что-то упрямо надеясь, обшаривали карманные глубины, пока их человек глотал пустые запахи.
Будущий обморок снова начал отслаиваться от кожи и собираться в пятно, затемняющее сознание. Подростка спросили, крайний он или посторонний, он, ничего в карманах не обнаружив, глухо, чужим незнакомым голосом признал себя посторонним, и его оттеснили к столику с грязной посудой.
Там шевелился дряхлый узелок, головка в стертом до основы платочке виновато помаргивала в жующий мир выцветшими глазками. Старушка в крохотном мальчишеском пальтишке собирала с одноногих высоких столиков тарелки и бережно, по одной, относила к мойке, там тарелки исчезали, а недоеденное швырялось в общий сосуд. Из мойки на старушку, уже привыкнув к её навязчивой добросовестности, иногда покрикивали «Машей». Старушка забывала, что это про неё, потому что в другом кафетерии её придумали называть Шурой, а как называться, ей на самом деле было всё равно, главное — бережно собрать остатки несъеденной пищи и отправить в пользу и куда положено, а положено вот в это окошечко, совсем-то там не пропадёт, накормят кого-нибудь, хоть там кошечку или кого ещё; накормить-то всех надо, мир большой и весь хочет есть, а тут вот наедаются легко, она вот сама потом, чтобы съесть и запить чужими остатками, заберёт пару прокушенных булочек.
— Я — обвинитель! Это работа. Бессменно. Вывозить. Я пронзаю. Энергией. Вышестоящие силы рекомендовали пронзать все время. Я стараюсь. Подозреваю. Работаю! Устал. Но все равно работаю. Бдительность! Я бдителен!
Подросток встревожился за подозреваемое человечество, но рассмотрев говорящего еще, не обнаружил в нем кроме голоса ничего, и решил, что в престарелом человеке могут сохраниться только престарелые силы, которые никому не сумеют настойчиво вредить. Но очень хотелось как-нибудь его успокоить и вернуть к нормальному доверию, и подросток осторожно спросил:
— Может быть, вас можно выключить?
Человек испугался:
— Бдительность! Я страж! — Он откачнулся от чужого подозрительного рукава, собрался в новую целеустремленность и волю, излучил свое энергетическое нечто на чемоданных прохожих и уверился: — Элементы! Вывозят и ввозят. Бдительность! — крикнул он на вокзальное человечество и с постепенным ускорением направился к поездам.
Подросток удрученно смотрел вслед замученному энергией подозрения, потом решительно выстоял очередь в мужской туалет, подошел к зеркалу, у которого брились плотный мужчина и его отражение, и вежливо попросил выключить на минутку электробритву, немного надеясь, что это поможет бдительному человеку как-нибудь отдохнуть. Мужчина удивился, но выключил и быстро поинтересовался, зачем. Пришлось объяснить, что один пожилой человек должен немного пожить без электропитания, чтобы начать доверять человечеству. Мужчина стал кругло смотреть и накаляться, и подросток решил побыстрее отойти от опасных розеток и людей, так неуравновешенно зависящих от электричества.
Подросток вдруг ощутил приближение пустоты. Она сошла из голодных глубин в ноги, волной раскачала тело и подкатила к горлу, проникла под многотонные веки. Пришлось, чтобы задержать падение к земле, обрушить всю мировую тяжесть на глаза и прижаться размягчившейся спиной к вокзальной стене. Когда пол перестал вздыхать и качаться, и сознание снова прищурилось в мир, не совсем его узнавая, пустота ушла в подкожную дрему, но иссякла не полностью, а затаилась, готовая выхлынуть от какого-нибудь физического усилия, чтобы опрокинуть человека в обморок. Клубясь, из близкого буфета настигал удушающий запах общественной пищи. Подросток гипнотически подошел и уткнулся очереди в спину. Очередь во множестве карманов побрякивала монетами и хрустела рублями, накрахмаленные серые продавщицы поворачивались в автоматическом ритме, из икр и ступней на их лица просочилась усталость — они всю ночь двигались в вокзальных запахах, среди осточертевших вареных цыплят, и настолько устали, что обсчитывались уже вполне честно и даже иногда не в свою пользу. Он смутно помнил, что не имеет денег, но пальцы, на что-то упрямо надеясь, обшаривали карманные глубины, пока их человек глотал пустые запахи.
Будущий обморок снова начал отслаиваться от кожи и собираться в пятно, затемняющее сознание. Подростка спросили, крайний он или посторонний, он, ничего в карманах не обнаружив, глухо, чужим незнакомым голосом признал себя посторонним, и его оттеснили к столику с грязной посудой.
Там шевелился дряхлый узелок, головка в стертом до основы платочке виновато помаргивала в жующий мир выцветшими глазками. Старушка в крохотном мальчишеском пальтишке собирала с одноногих высоких столиков тарелки и бережно, по одной, относила к мойке, там тарелки исчезали, а недоеденное швырялось в общий сосуд. Из мойки на старушку, уже привыкнув к её навязчивой добросовестности, иногда покрикивали «Машей». Старушка забывала, что это про неё, потому что в другом кафетерии её придумали называть Шурой, а как называться, ей на самом деле было всё равно, главное — бережно собрать остатки несъеденной пищи и отправить в пользу и куда положено, а положено вот в это окошечко, совсем-то там не пропадёт, накормят кого-нибудь, хоть там кошечку или кого ещё; накормить-то всех надо, мир большой и весь хочет есть, а тут вот наедаются легко, она вот сама потом, чтобы съесть и запить чужими остатками, заберёт пару прокушенных булочек.
Борясь с подступающим обмороком и не в силах сдвинуться с места, подросток мучился за старушку, бережно собиравшую объедки; в убеждённом спасании она не замечала недобро косящихся и хихикающих; может быть, потому что давно разучилась видеть что-нибудь, кроме недоеденных богатств. Но голодные глаза детей и взрослых сохранились в ее усохшей памяти накрепко, и пахнущее тленом крохотное блаженное личико подсеменило к подростку и мелко заговорило:
— Может, ты, сынок, съесть булочку хочешь? А что ж, — хлебушку грешно пропадать, его есть надо, а то и расти не будет, обидится хлеб на людей, тогда плохое придет время. Булочку-то, сынок, вот, возьми. — Она протянула мягкое и свежее, и подросток не посмел отказаться от белой, прихваченной сторонними сытыми зубами мякоти. Он плотно взял булочное тело в содрогающиеся от голода ладони, и так и вынес его из буфета под насторожившееся молчание громко жующих людей.
Он забрался в тёмный угол и жевал сладко-ванильную рыхлость до последней молекулы, с лица на хлеб падали, его удобряя, соленые слезы. Судорожно сжимаясь и пульсируя, отступала от хлеба и слез голодная темнота. И он ощутил вдруг весь мир, вместе с подключенным, блуждающим в круглой идее человеком, и буфетной старушкой, и бывшей женщиной с синими отметинами судьбы, — все оказалось рядом и даже внутри; взволнованный человек, чтобы уличить больше элементов, подкарауливал теперь поезд; синяя женщина дралась на путях с другой похожей и, стоя расплющенной ступней на мазутном гравии, защищалась кривой подметкой; цыганская семья неспешно ехала среди молчащих пассажиров, контролирующих исподтишка багажные ремни, замки и кошельки; где-то, неизмеримо далеко, Васька предупреждал Раиску с повзрослевшими веснушками, что время намерен экономить и потому решил жениться пораньше; Раиска тихо улыбалась — она ждала длинную худую фигуру, около которой должна бежать мохнатая дворняга с вросшим в спину седым клоком; кони научили ее ждать, даже если дождаться доведется лишь однажды, а после, приютив и отогрев силу жизни в другом, остаться на обрыве терпеть жажду дальше. Суровела около бабушкиной могилы Раискина мать, выпалывая пришлые дикие травы. Эти необщие люди, непритворяющиеся, с лицами на всю человеческую вечность, передали ему древними руками безумной старухи свой надкушенный хлеб, чтобы он находил их всегда. Он видел всех и плакал, ощущая к каждому ненасытную жалость и неясное со всеми родство, он чувствовал, как подступает жесткое ощущение Предела, и здесь, рядом с запахами туалета, совершенно наяву, среди незнакомых людей, вынужденных оказаться на пути от чего-то к чему-то, ждал неведомого доселе прозрения. Рядом, в межпутьи, ожидали и другие, доверяя детей незнакомым, оберегая посторонние чемоданы, молча сочувствуя и пропуская без очереди вестников траура и печали. Сухой негромкий гомон общежития и всеобщего терпения напоминал вызревающее единение перед стихийным бедствием, но бедствия вновь и вновь не случалось, и люди, совершив недолговременную простейшую взаимопомощь, вновь рассасывались по дорогам и купе, по переменам и недолгим иллюзиям, но по тем же дорогам возвращались к тому, от чего уезжали.
Утяжелённый булочкой подросток не сумел сегодня взлететь, чтобы отделить от вокзала остальной мир, увидеть его сверху и понять окончательно свою пожизненную цель. Теперь пустота не прогибала колени, и можно было продлить себя в сегодняшний день. Потрясённый Пределом, подступившим к душе наяву, он решил никогда больше не заполняться пищей полностью и оставлять в себе место для памяти, чтобы не забывать параллельной жизни всех страдающих, ждущих и одиноких. Он вышел из-под вокзальной крыши туда, где случайное и временное единение незнакомых заканчивалось в везущих много и мало, дефицитное и ширпотребное, на ожидающих такси и смиренно спешащих в трамваи, на тех, кого встретили и кого покинули, на вторгшихся и вернувшихся. Синеватой женщины не осталось, на её месте стоял вторгшийся чужой грузинской наружности, и торговал гвоздиками. Когда поблизости оказывалось пусто, он, осторожно убедившись в отсутствии свидетелей, выворачивал из бутонов неразвитые лепестки, придавая цветам созревший вид, и гвоздики в его руках умирали от насилия.
Человеку стало больно смотреть на замученные трупы цветов, он отвернулся прочь и увидел внизу цементную урну. Из её переполненного, готового извергнуться чрева пресыщенно торчал завиток пирожного с белковым кремом.
— Может, ты, сынок, съесть булочку хочешь? А что ж, — хлебушку грешно пропадать, его есть надо, а то и расти не будет, обидится хлеб на людей, тогда плохое придет время. Булочку-то, сынок, вот, возьми. — Она протянула мягкое и свежее, и подросток не посмел отказаться от белой, прихваченной сторонними сытыми зубами мякоти. Он плотно взял булочное тело в содрогающиеся от голода ладони, и так и вынес его из буфета под насторожившееся молчание громко жующих людей.
Он забрался в тёмный угол и жевал сладко-ванильную рыхлость до последней молекулы, с лица на хлеб падали, его удобряя, соленые слезы. Судорожно сжимаясь и пульсируя, отступала от хлеба и слез голодная темнота. И он ощутил вдруг весь мир, вместе с подключенным, блуждающим в круглой идее человеком, и буфетной старушкой, и бывшей женщиной с синими отметинами судьбы, — все оказалось рядом и даже внутри; взволнованный человек, чтобы уличить больше элементов, подкарауливал теперь поезд; синяя женщина дралась на путях с другой похожей и, стоя расплющенной ступней на мазутном гравии, защищалась кривой подметкой; цыганская семья неспешно ехала среди молчащих пассажиров, контролирующих исподтишка багажные ремни, замки и кошельки; где-то, неизмеримо далеко, Васька предупреждал Раиску с повзрослевшими веснушками, что время намерен экономить и потому решил жениться пораньше; Раиска тихо улыбалась — она ждала длинную худую фигуру, около которой должна бежать мохнатая дворняга с вросшим в спину седым клоком; кони научили ее ждать, даже если дождаться доведется лишь однажды, а после, приютив и отогрев силу жизни в другом, остаться на обрыве терпеть жажду дальше. Суровела около бабушкиной могилы Раискина мать, выпалывая пришлые дикие травы. Эти необщие люди, непритворяющиеся, с лицами на всю человеческую вечность, передали ему древними руками безумной старухи свой надкушенный хлеб, чтобы он находил их всегда. Он видел всех и плакал, ощущая к каждому ненасытную жалость и неясное со всеми родство, он чувствовал, как подступает жесткое ощущение Предела, и здесь, рядом с запахами туалета, совершенно наяву, среди незнакомых людей, вынужденных оказаться на пути от чего-то к чему-то, ждал неведомого доселе прозрения. Рядом, в межпутьи, ожидали и другие, доверяя детей незнакомым, оберегая посторонние чемоданы, молча сочувствуя и пропуская без очереди вестников траура и печали. Сухой негромкий гомон общежития и всеобщего терпения напоминал вызревающее единение перед стихийным бедствием, но бедствия вновь и вновь не случалось, и люди, совершив недолговременную простейшую взаимопомощь, вновь рассасывались по дорогам и купе, по переменам и недолгим иллюзиям, но по тем же дорогам возвращались к тому, от чего уезжали.
Утяжелённый булочкой подросток не сумел сегодня взлететь, чтобы отделить от вокзала остальной мир, увидеть его сверху и понять окончательно свою пожизненную цель. Теперь пустота не прогибала колени, и можно было продлить себя в сегодняшний день. Потрясённый Пределом, подступившим к душе наяву, он решил никогда больше не заполняться пищей полностью и оставлять в себе место для памяти, чтобы не забывать параллельной жизни всех страдающих, ждущих и одиноких. Он вышел из-под вокзальной крыши туда, где случайное и временное единение незнакомых заканчивалось в везущих много и мало, дефицитное и ширпотребное, на ожидающих такси и смиренно спешащих в трамваи, на тех, кого встретили и кого покинули, на вторгшихся и вернувшихся. Синеватой женщины не осталось, на её месте стоял вторгшийся чужой грузинской наружности, и торговал гвоздиками. Когда поблизости оказывалось пусто, он, осторожно убедившись в отсутствии свидетелей, выворачивал из бутонов неразвитые лепестки, придавая цветам созревший вид, и гвоздики в его руках умирали от насилия.
Человеку стало больно смотреть на замученные трупы цветов, он отвернулся прочь и увидел внизу цементную урну. Из её переполненного, готового извергнуться чрева пресыщенно торчал завиток пирожного с белковым кремом.
