Рог Изобилия
И протянули ему камень
Часть II. Камень
© Татьяна Тайганова
13.
Подросток вернулся, когда борщом и гостями уже не пахло. Было неясно, вышла ли мама в свою смену или прихватила очередную. Недавнее мужское присутствие комната замалчивала. В кухонном ведре обнаружился незапланированный мусор: четыре стаканчика из-под мороженого и пара лимонадных бутылок. Какой-нибудь нечетный предмет поддержал бы в мальчике надежду сохраниться около мамы, но мусор делился на два без остатка.
Нужные поступки не рождались — мешала печаль в желудке. Решив, что изобретать их лучше, не отвлекаясь вовнутрь, подросток выбрал в холодильнике нечто неопределенно-съедобное, которое не напоминало бы ни мороженое, ни лимонад, и начал съедать тоску.
Он представлял, как мама открывает ключом дверь и входит в будущее замужество, а в ее будущем — он, посторонний. Им придется совместно говорить, проваливаясь в молчание, и чего-то ожидать друг от друга, и мама начнет мучиться от необходимости себя объяснять. Глотая соленую, как слезы, колбасу, подросток страдал за маму, за себя и даже за мусорное ведро, которое теперь вынуждено пахнуть несвоим запахом стирального порошка.
И он решился освободить маму от себя.
Печаль в теле с ним согласилась.
Оставалось лишь придумать, куда себя деть, покинув мамин мир. Собственное тело очень мешало, оно требовало какого-нибудь места и обременяло грядущее.
Нужные поступки не рождались — мешала печаль в желудке. Решив, что изобретать их лучше, не отвлекаясь вовнутрь, подросток выбрал в холодильнике нечто неопределенно-съедобное, которое не напоминало бы ни мороженое, ни лимонад, и начал съедать тоску.
Он представлял, как мама открывает ключом дверь и входит в будущее замужество, а в ее будущем — он, посторонний. Им придется совместно говорить, проваливаясь в молчание, и чего-то ожидать друг от друга, и мама начнет мучиться от необходимости себя объяснять. Глотая соленую, как слезы, колбасу, подросток страдал за маму, за себя и даже за мусорное ведро, которое теперь вынуждено пахнуть несвоим запахом стирального порошка.
И он решился освободить маму от себя.
Печаль в теле с ним согласилась.
Оставалось лишь придумать, куда себя деть, покинув мамин мир. Собственное тело очень мешало, оно требовало какого-нибудь места и обременяло грядущее.
Он задумался — куда же деваются многие пожертвовавшие люди, которым стало вдруг некуда себя пристроить, и решил, что временно отторгнутым необходимо особое всеобщее место. Во всеобщем никому не станут мешать, а чтобы понять всё сложное, что произошло, захотят молчаливо мыслить. Слабым это поможет переждать боль и сосредоточить личные силы, сильные же найдут, кого любить дальше.
Он сразу же захотел начать строить такое место, но для этого нужно было сначала разместить вне маминого жилья хотя бы собственное тело. Удивившись сложности бытия, не позволяющего совершить добро сразу и целиком, а вынуждающего делить его на постепенные части, подросток взял вечернюю газету, которая маме помогала решать трудные вопросы.
Газета с готовностью распахнула перед ним свои новости, и он обрадовался объявлениям, требовавшим незадействованных человеческих рук. Город нуждался в газосварщиках, шоферах, доцентах, настройщиках пианино, строителях, секретарях, паркетчиках и в ком-то и ком-то еще. Однако Городу и обществу требовались руки, которые необходимое делать уже умели.
Он внимательно исследовал собственные ладони и даже локти. Площадь ладоней оказалась большой, но какой-то неопределенно-суставчатой — руки не подсказали ему, для чего они. Пока они умели только мыть посуду и носить портфель от дома до школы. Правда, когда его руками управляла бабушка, то умелось немножко больше — он копал, рубил и мог всякое по хозяйству. Но умение по хозяйству Городу не требовалось. Он не смог представить себя секретаршей или калибровщиком и уже отчаялся, но заметил скромное объявление, призывавшее восьмиклассников в ГПТУ, где много чего из людей готовили. Список специальностей гарантировал разнообразные умения, и захотелось научиться всему. ГПТУ обещало привилегии для вуза и даже собственную цирковую студию; по окончании учебы предсказывался совершенно фантастический заработок, а время до заработка облегчалось стипендией и гособеспечением, для иногородних еще и общежитием. Стипендия — тоже замечательно, для себя лично материального ему ничего не нужно, но он будет помогать маме, потому что мама — женщина, и ей хочется чего-то, украшающего жизнь.
ГПТУ напомнило о необходимых для поступления документах. Их мама прятала в шифоньере под сложенными, как библиотечные собрания сочинений, пододеяльниками. Подросток извлек из накрахмаленных глубин все, удостоверяющее его личность, вернулся к холодильнику, сделал себе в запас бутерброд и замедлился у мелкого порога комнаты, чтобы проститься. Он не знал, как прощаются уходящие, и топтался, стараясь вышагнуть так, чтобы все же возможно было когда-нибудь вернуться. Потом вдруг догадался оставить записку, пообещав маме самостоятельно довоспитаться в ГПТУ с помощью конкретного труда и пожелав хорошо выйти замуж. От обращения к маме захотелось пожизненно и точно запомнить ее лицо. Подросток шагнул в ванную, к зеркалу, которое сегодня утром отражало тихое мамино совершенство.
Зеркало привычно покоилось в торжественной раме и предавалось воспоминаниям о прежних сюжетах жизни. В полной уверенности, что дом безлюден, оно разместило их на себе и, никак никого перед собой не ожидая, любовалось ухоженным телом прежней хозяйки. Подросток удавился незнакомой тени, скользнувшей в двумерном пространстве — это была не мама. Зеркало панически стерло все постороннее и безразлично вернуло мальчику его собственное терпеливо ожидающее лицо. Доверчивые глаза всматривались в запретный мир зазеркалья, стараясь уловить необходимое, но маминого лица там не было, как будто не было никогда.
Подросток спросил:
— Почему ты не хочешь ее показать?
Зеркало молчало.
— Я сейчас уйду, и ты сможешь вспоминать что захочешь. Я уйду. Но если меня проводит мама — уйду легко, потому что буду думать, что она забудет меня не сразу.
Голос мальчика скользнул по невозмутимой поверхности, аукнулся от гулкого кафеля и утонул в сточных трубах. Зеркало все сказанное отразило вспять вместе с настойчивым подростковым лицом и не подало признаков тайной жизни, потому что в присутствии человека имело право только на плоскую объективность.
Мальчик позавидовал предмету быта, в котором будет и завтра, и долго потом отражаться мама, пожелал ему отражать в этом доме только хорошее и вышагнул в коридорчик. Он вздохнул напоследок воздух маминого мира так, чтобы тот навсегда задержался в крови, освободил из души глубокую печаль и простился с местом, в котором не сумел приютиться.
Он будет радоваться тому, что осталось.
Он сразу же захотел начать строить такое место, но для этого нужно было сначала разместить вне маминого жилья хотя бы собственное тело. Удивившись сложности бытия, не позволяющего совершить добро сразу и целиком, а вынуждающего делить его на постепенные части, подросток взял вечернюю газету, которая маме помогала решать трудные вопросы.
Газета с готовностью распахнула перед ним свои новости, и он обрадовался объявлениям, требовавшим незадействованных человеческих рук. Город нуждался в газосварщиках, шоферах, доцентах, настройщиках пианино, строителях, секретарях, паркетчиках и в ком-то и ком-то еще. Однако Городу и обществу требовались руки, которые необходимое делать уже умели.
Он внимательно исследовал собственные ладони и даже локти. Площадь ладоней оказалась большой, но какой-то неопределенно-суставчатой — руки не подсказали ему, для чего они. Пока они умели только мыть посуду и носить портфель от дома до школы. Правда, когда его руками управляла бабушка, то умелось немножко больше — он копал, рубил и мог всякое по хозяйству. Но умение по хозяйству Городу не требовалось. Он не смог представить себя секретаршей или калибровщиком и уже отчаялся, но заметил скромное объявление, призывавшее восьмиклассников в ГПТУ, где много чего из людей готовили. Список специальностей гарантировал разнообразные умения, и захотелось научиться всему. ГПТУ обещало привилегии для вуза и даже собственную цирковую студию; по окончании учебы предсказывался совершенно фантастический заработок, а время до заработка облегчалось стипендией и гособеспечением, для иногородних еще и общежитием. Стипендия — тоже замечательно, для себя лично материального ему ничего не нужно, но он будет помогать маме, потому что мама — женщина, и ей хочется чего-то, украшающего жизнь.
ГПТУ напомнило о необходимых для поступления документах. Их мама прятала в шифоньере под сложенными, как библиотечные собрания сочинений, пододеяльниками. Подросток извлек из накрахмаленных глубин все, удостоверяющее его личность, вернулся к холодильнику, сделал себе в запас бутерброд и замедлился у мелкого порога комнаты, чтобы проститься. Он не знал, как прощаются уходящие, и топтался, стараясь вышагнуть так, чтобы все же возможно было когда-нибудь вернуться. Потом вдруг догадался оставить записку, пообещав маме самостоятельно довоспитаться в ГПТУ с помощью конкретного труда и пожелав хорошо выйти замуж. От обращения к маме захотелось пожизненно и точно запомнить ее лицо. Подросток шагнул в ванную, к зеркалу, которое сегодня утром отражало тихое мамино совершенство.
Зеркало привычно покоилось в торжественной раме и предавалось воспоминаниям о прежних сюжетах жизни. В полной уверенности, что дом безлюден, оно разместило их на себе и, никак никого перед собой не ожидая, любовалось ухоженным телом прежней хозяйки. Подросток удавился незнакомой тени, скользнувшей в двумерном пространстве — это была не мама. Зеркало панически стерло все постороннее и безразлично вернуло мальчику его собственное терпеливо ожидающее лицо. Доверчивые глаза всматривались в запретный мир зазеркалья, стараясь уловить необходимое, но маминого лица там не было, как будто не было никогда.
Подросток спросил:
— Почему ты не хочешь ее показать?
Зеркало молчало.
— Я сейчас уйду, и ты сможешь вспоминать что захочешь. Я уйду. Но если меня проводит мама — уйду легко, потому что буду думать, что она забудет меня не сразу.
Голос мальчика скользнул по невозмутимой поверхности, аукнулся от гулкого кафеля и утонул в сточных трубах. Зеркало все сказанное отразило вспять вместе с настойчивым подростковым лицом и не подало признаков тайной жизни, потому что в присутствии человека имело право только на плоскую объективность.
Мальчик позавидовал предмету быта, в котором будет и завтра, и долго потом отражаться мама, пожелал ему отражать в этом доме только хорошее и вышагнул в коридорчик. Он вздохнул напоследок воздух маминого мира так, чтобы тот навсегда задержался в крови, освободил из души глубокую печаль и простился с местом, в котором не сумел приютиться.
Он будет радоваться тому, что осталось.
Его проводили стены, и все девять ступеней надкушенной лестницы, и входная ослепшая дверь. Около нее человек остановился, чтобы вправить сорванную пружину и попросить прощения за то, что хотел сделать так много и так мало смог. Дверь простила и не стала пристально смотреть человеку вслед.
В ГПТУ несколько удивились просьбе о жилье, посовещались и решили, что его проживание во вверенном училищу общежитии все-таки возможно, но из дома придется выписаться, чтобы занимать государственную площадь в соответствии с законом. Отослав в следующую аудиторию, о нем забыли. Войдя туда, подросток уткнулся в стол с указателем «Приемная комиссия». За табличкой шевелился ворох новеньких скоросшивателей, а сама Приемная Комиссия оказалась похожей на женщину, с детства любившую запах состарившейся бумаги. Волосы Приемной Комиссии напоминали неудобно взбитую медную проволоку. Она скучными пальцами пролистнула свидетельство о восьмилетнем образовании, закинула в скрипучий от праздности новенький скоросшиватель и утвердила фамилию подростка в тетради с таинственным грифом «Слесарь-сборщик». Слово «слесарь» немного взволновало, но в общем было понятно. Подросток написал в заявлении, что готов и слесарем, и сборщиком, а также маляром, кулинаром и машинисткой, но очень хочет стать обязательно всем, сразу или хотя бы по очереди. Приемная Комиссия, прочитав, медно взглянула, потом рассмотрела дополнительно, в чем-то уверилась, и, взорвав пером бумагу, жестко подчеркнула фамилию подростка, раздраженно пообещав после окончания учебы доверить ему сборку именно радиоаппаратуры. Он согласился, что собирать из частей наверняка не менее интересно, чем разбирать на части, поскольку это то же самое, только в обратном порядке, чем почему-то Комиссию рассердил еще больше.
Приняв документы, Приемная Комиссия стала обращаться к нему по имени Учащийся и обязала срочно пройти медкомиссию. Учащийся побрел в поликлинику, думая, как здорово что-нибудь уметь делать в радио. У бабушки работал старенький приемник, помогая сокращать время домашних забот, больше всего бабушка любила «Радионяню». Может быть, его руки пригодятся не только Городу, но и далекой Раиске, которая под музыку моет полы так стремительно и мокро, будто извергает на комнату грозу. Впитав после влагу, каждая неокрашенная древесная жилка пылает сосновым духом, а в окнах зарождаются покой и ясность жизни. И, может быть, его труд станет необходимым большому количеству незнакомых людей, и даже маме, и это хорошая необходимость, потому что расходовать себя на одних только близких не совсем правильно. И, выходя из поликлиники, Учащийся сделал открытие, что единоличная жизнь должна тратиться сразу для всего в целом, и, оказывается, он с этим согласен, пусть только человечество определит, что именно можно востребовать из его души и тела. Он ощутил в себе неожиданные силы и впервые после длинного времени тоски вдруг поверил, что сможет укорениться в Городе, утвердив в нем свой труд.
Приняв документы, Приемная Комиссия стала обращаться к нему по имени Учащийся и обязала срочно пройти медкомиссию. Учащийся побрел в поликлинику, думая, как здорово что-нибудь уметь делать в радио. У бабушки работал старенький приемник, помогая сокращать время домашних забот, больше всего бабушка любила «Радионяню». Может быть, его руки пригодятся не только Городу, но и далекой Раиске, которая под музыку моет полы так стремительно и мокро, будто извергает на комнату грозу. Впитав после влагу, каждая неокрашенная древесная жилка пылает сосновым духом, а в окнах зарождаются покой и ясность жизни. И, может быть, его труд станет необходимым большому количеству незнакомых людей, и даже маме, и это хорошая необходимость, потому что расходовать себя на одних только близких не совсем правильно. И, выходя из поликлиники, Учащийся сделал открытие, что единоличная жизнь должна тратиться сразу для всего в целом, и, оказывается, он с этим согласен, пусть только человечество определит, что именно можно востребовать из его души и тела. Он ощутил в себе неожиданные силы и впервые после длинного времени тоски вдруг поверил, что сможет укорениться в Городе, утвердив в нем свой труд.
Суровая вахтерша, вооруженная двумя милиционерами с рацией, впустила его в общежитие. Там для подростка нашлась кровать, он устроился на ее жестком краю и стал ждать дальнейшей жизни. Но кровать оказалась временной, его переместили на другую, потом просто передвинули вместе с доверенной постелью, и еще долго двигали из комнаты в комнату.
Он радовался незнакомым сверстникам и помогал двигать, а потом с кем-то поделился бутербродом. Наконец, занятую им кровать забыли в пусто выбеленной комнате рядом с туалетом.
Через сутки комната наполнилась гремучими этюдниками и прочими странными вещами еще четверых жильцов. Четверо назвались художниками, не уточняя, что учатся на оформителей. Подросток удивился — он не подозревал, что ему повезет увидеть живых художников, он думал, что художники бывают только умершие, потому что они всегда жили в другом небывающем времени, где росли иные цветы, иначе сияло небо, а в огородах вырастали не разлохмаченные капустные головы, а сразу натюрморты. Но новые товарищи объяснили, что в ГПТУ запросто состряпают импрессиониста даже из бухгалтера с двадцатилетним стажем. Удобно расположенный туалет почему-то вызвал у художников тревогу, основанную, как утверждалось, на личном опыте. Они мрачно предрекали, что унитаз засорится если не сегодня, так завтра, начнется варфоломеевская ночь, и всем оставшимся в живых придется переселяться на крышу. Заодно они долго склоняли какого-то загадочного Вячу, подстроившему их кампании этот туалет нарочно и с умыслом. По коллективному подозрению, коварный Вяча собрал их компанию в самую скверную общагу назло, выбрав из двух корпусов именно тот, который соседствует с его домом, чтобы собственноручно, по пути на работу, доставлять их на занятия общей пачкой.
Подросток слушал незнакомых с восторгом. Живые художники были ему очень симпатичны, они совершенно искренне считали себя народными талантами, потому что уже второй год третировали гипсовую натуру. Он тут же узнал, что натура — предмет крайне неуступчивый и совершенно не поддается реалистическому изображению, тем более в том качестве, в каком требует чья-то Борода.
Жизнь оказывалась невероятной. Жаль, конечно, что пока не получается принять участие в беседе и приходится только слушать, но это, наверное, правильно, ведь в искусстве он ничего не умеет и никогда не знал, что в ГПТУ переделывают бухгалтеров в импрессионистов, а то бы тоже попробовал стать сначала бухгалтером, если уж нельзя сразу импрессионистом.
Четверо, разложив трехногие этюдники, углубились в решение наболевшего вопроса: как за сутки состряпать сотню набросков. У каждого оказались свои профессиональные принципы, но в итоге выделился самый разумный: воспользоваться работами уже выпустившегося курса. После чего, к удивлению подростка, ожидавшего от этюдников чего-нибудь из искусства, на трехногих плоскостях возникло несколько недосоленных ивасей, буханка хлеба и закопченный чайник, тут же приклеившийся к ободранной полировке. Художники смели все съедобное, предложив робкому соседу ивасевый бутерброд со свисающим на сторону рыбьим хвостом. Потом был ближний бой подушками, от которого подросток вежливо уклонился, и сериал анекдотов. Над анекдотами недобро ржали но подросток, решив, что и анекдоты, и недоброта появились здесь случайно, от скрываемой, как и у него, тоски по семье и дому, не стал прислушиваться ни к тому, ни к другому, и, чтобы не удручать новых знакомых своим молчанием, деликатно уснул.
Он радовался незнакомым сверстникам и помогал двигать, а потом с кем-то поделился бутербродом. Наконец, занятую им кровать забыли в пусто выбеленной комнате рядом с туалетом.
Через сутки комната наполнилась гремучими этюдниками и прочими странными вещами еще четверых жильцов. Четверо назвались художниками, не уточняя, что учатся на оформителей. Подросток удивился — он не подозревал, что ему повезет увидеть живых художников, он думал, что художники бывают только умершие, потому что они всегда жили в другом небывающем времени, где росли иные цветы, иначе сияло небо, а в огородах вырастали не разлохмаченные капустные головы, а сразу натюрморты. Но новые товарищи объяснили, что в ГПТУ запросто состряпают импрессиониста даже из бухгалтера с двадцатилетним стажем. Удобно расположенный туалет почему-то вызвал у художников тревогу, основанную, как утверждалось, на личном опыте. Они мрачно предрекали, что унитаз засорится если не сегодня, так завтра, начнется варфоломеевская ночь, и всем оставшимся в живых придется переселяться на крышу. Заодно они долго склоняли какого-то загадочного Вячу, подстроившему их кампании этот туалет нарочно и с умыслом. По коллективному подозрению, коварный Вяча собрал их компанию в самую скверную общагу назло, выбрав из двух корпусов именно тот, который соседствует с его домом, чтобы собственноручно, по пути на работу, доставлять их на занятия общей пачкой.
Подросток слушал незнакомых с восторгом. Живые художники были ему очень симпатичны, они совершенно искренне считали себя народными талантами, потому что уже второй год третировали гипсовую натуру. Он тут же узнал, что натура — предмет крайне неуступчивый и совершенно не поддается реалистическому изображению, тем более в том качестве, в каком требует чья-то Борода.
Жизнь оказывалась невероятной. Жаль, конечно, что пока не получается принять участие в беседе и приходится только слушать, но это, наверное, правильно, ведь в искусстве он ничего не умеет и никогда не знал, что в ГПТУ переделывают бухгалтеров в импрессионистов, а то бы тоже попробовал стать сначала бухгалтером, если уж нельзя сразу импрессионистом.
Четверо, разложив трехногие этюдники, углубились в решение наболевшего вопроса: как за сутки состряпать сотню набросков. У каждого оказались свои профессиональные принципы, но в итоге выделился самый разумный: воспользоваться работами уже выпустившегося курса. После чего, к удивлению подростка, ожидавшего от этюдников чего-нибудь из искусства, на трехногих плоскостях возникло несколько недосоленных ивасей, буханка хлеба и закопченный чайник, тут же приклеившийся к ободранной полировке. Художники смели все съедобное, предложив робкому соседу ивасевый бутерброд со свисающим на сторону рыбьим хвостом. Потом был ближний бой подушками, от которого подросток вежливо уклонился, и сериал анекдотов. Над анекдотами недобро ржали но подросток, решив, что и анекдоты, и недоброта появились здесь случайно, от скрываемой, как и у него, тоски по семье и дому, не стал прислушиваться ни к тому, ни к другому, и, чтобы не удручать новых знакомых своим молчанием, деликатно уснул.
Ему снились ожившие тонконогие плоские ящики, тревожно скрипевшие на марсианском наречии, они размеренно вышагивали по комнате и поливали алюминиевые суставы из закопченного чайника. Этюдники сердито хлопали крышками, чтобы скрыть друг от друга палитры с налипшей селедочной чешуей и присохшие к старым краскам кусочки разноцветной колбасы. Он пытался заглянуть под рассерженные крышки, ему не удавалось. Лишь один раз в захламленных глубинах мелькнуло смутно знакомым зеркалом, в котором скользнул профиль отворачивающейся мамы.
В шесть утра марсиан разогнал радиорёв. Подросток не поверил собственному пробуждению — ему показалось, что в подушке зарыт мощный динамик, руководящий первомайской демонстрацией. Художники невозмутимо спали. Он отвернул подушку, под ней белела казенная безукоризненная пустота, а динамик где-то совсем близко выкрикивал непримиримым женским басом нечто военизированное. Подросток выглянул в коридор — напротив вздрагивала стена, судорожно пытавшаяся отторгнуть поработивший ее радиорупор. Рупор оглашал всемирный подъем по общежитию. Минут через десять женский бас укрепился уверенностью, что спящих в мире не осталось, и объявил немедленную мобилизацию в здании училища и открытие первой в учебном году торжественной линейки.
После торжественного всех познакомили с мастерами производственного обучения и предупредили, что понадобятся запасы теплых вещей, потому что учащихся отправляют в совхоз на уборку картошки.
Подросток понял, что из-за теплых вещей ему придется побеспокоить маму.
Она оказалась дома, но была углублена в грандиозную стирку, от которой не нашла возможности надолго оторваться. Ни о чем не спросив, она быстро запаковала требуемое. Мальчик, ничего, кроме двух свитеров и резиновых сапог, от матери не дождавшийся, не мог найти что-нибудь ей сказать. Они неудобно помолчали напротив друг друга на коридорном пятачке, и, чтобы прервать молчание, но и не сразу уйти, он сунулся в ванную и задохнулся в жарком колыхании водопроводного облака. Внутри в напряжении вздрагивала стиральная машина, ускорявшая полотняные айсберги, из нее испарялся волглый кипяток, оседая на зеркале и потолке. В ванной созревало комнатное ненастье, и мамино будущее не проглядывалось.
Ему очень хотелось хоть раз в жизни поцеловать маму, но это было совершенно немыслимо, потому что никого, кроме бабушки, он никогда не целовал, и как это делается, если ты уже вырос и не можешь, как прежде, ткнуться губами в родной всепрощающий ситцевый бок.
Влажная мама выделила в совхоз ещё один незамоченный старый свитер, попросила оставить ключ и навсегда укрылась в молчании и паре. И он наконец догадался выйти прочь.
В шесть утра марсиан разогнал радиорёв. Подросток не поверил собственному пробуждению — ему показалось, что в подушке зарыт мощный динамик, руководящий первомайской демонстрацией. Художники невозмутимо спали. Он отвернул подушку, под ней белела казенная безукоризненная пустота, а динамик где-то совсем близко выкрикивал непримиримым женским басом нечто военизированное. Подросток выглянул в коридор — напротив вздрагивала стена, судорожно пытавшаяся отторгнуть поработивший ее радиорупор. Рупор оглашал всемирный подъем по общежитию. Минут через десять женский бас укрепился уверенностью, что спящих в мире не осталось, и объявил немедленную мобилизацию в здании училища и открытие первой в учебном году торжественной линейки.
После торжественного всех познакомили с мастерами производственного обучения и предупредили, что понадобятся запасы теплых вещей, потому что учащихся отправляют в совхоз на уборку картошки.
Подросток понял, что из-за теплых вещей ему придется побеспокоить маму.
Она оказалась дома, но была углублена в грандиозную стирку, от которой не нашла возможности надолго оторваться. Ни о чем не спросив, она быстро запаковала требуемое. Мальчик, ничего, кроме двух свитеров и резиновых сапог, от матери не дождавшийся, не мог найти что-нибудь ей сказать. Они неудобно помолчали напротив друг друга на коридорном пятачке, и, чтобы прервать молчание, но и не сразу уйти, он сунулся в ванную и задохнулся в жарком колыхании водопроводного облака. Внутри в напряжении вздрагивала стиральная машина, ускорявшая полотняные айсберги, из нее испарялся волглый кипяток, оседая на зеркале и потолке. В ванной созревало комнатное ненастье, и мамино будущее не проглядывалось.
Ему очень хотелось хоть раз в жизни поцеловать маму, но это было совершенно немыслимо, потому что никого, кроме бабушки, он никогда не целовал, и как это делается, если ты уже вырос и не можешь, как прежде, ткнуться губами в родной всепрощающий ситцевый бок.
Влажная мама выделила в совхоз ещё один незамоченный старый свитер, попросила оставить ключ и навсегда укрылась в молчании и паре. И он наконец догадался выйти прочь.
Продолжение: Часть III. Глава 14.
Поделиться:
Смотреть всё
Ещё почитать:
