Рог Изобилия
И протянули ему камень
Часть III. Предел
© Татьяна Тайганова
16.
Перед практикой, чтобы не оглушить гэпэтэушников серьезным производством, а педагогически постепенно подготовить подрастающую рабочую смену к взрослому труду, Мастер заменил сидение вдоль столов с развороченными внутренностями радиоприемников экскурсией на фабрику ювелирных изделий.
Подросток никогда не задумывался, каким образом появляются на женщинах украшательные камушки. Он знал, что звездочки, цветочки и капельки за цену, которая, конечно, не может быть настоящей, а обозначена просто для розыгрыша и хорошего настроения, кто-то покупает в специальных магазинах. Более приятно было догадываться, что на красивых лицах все украшающее произрастает само собой. Ему встречались на рынке торговые женщины, притворяющиеся, будто могут кого-то легко улучшить, — они продавали толстые, неудобные ракушки, шарики и колесики для ушей, называя их неподходящим кружевным словом «бижутерия». За стеклами куцых ларьков, по воскресеньям собиравшихся посреди рынка в конкурирующие сообщества, недвижно висели эти грубые парные пластмассовые штучки — они не кренились даже тогда, когда их переворачивали, были глухи к пространству и земному притяжению и потому не выпадали из раз и навсегда приданной твердости. Они никогда не дрожали тайным переливчатым звездным блеском, который иногда показывали где-нибудь в несоветском кино про ненашу жизнь.
Подросток догадывался, что женщины носят серьги и бусы, потому что им кажется, что без того и другого никогда не получится праздника, а прожитый день будет не совсем настоящим. Он с детства помнил угрожающую и влекущую сказку про Каменный Цветок и Хозяйку Медной горы, которая похожа сразу на и учительницу, и на маму. Хозяйка тоже была женщина, и она одна, наверное, знала тайну украшающих женщину искр, знала, почему то и другое так тяготеет друг к другу и для чего это тяготение так необходимо. Он думал, что их сегодня повезут в горы, а потом придется еще идти пешком и отчаиваться в пещерах, чтобы лишь в конце пути увидеть, как создают настоящие Каменные Цветы. Он заранее готов был идти к Хозяйке столько, сколько будет нужно, чтобы ей было за что вознаградить его доверием. Но вдруг оказалось, что сокровища мира рождаются совсем неподалеку от столов с разинутыми радиоприемниками, в престарелом деревянном строении, находящимся через два корпуса от училища. Впрочем, не так уж это и странно — настоящие сокровища иногда нежданно находятся внезапно и совсем невдалеке; быть может, он узнает сегодня, как рождаются те холодные звезды, которые воздушно мерцают вдоль женской кожи.
Он невпопад брел за мастером, пытаясь придумать что-нибудь искрящееся вокруг маминого лица, и вдруг обнаружил себя в подвале.
Хозяйка Медной горы явно никогда не заходила в это серое подполье, и подросток встревожился: откуда же в таком бесцветном месте творцы украшений придумывают сияние для своих сокровищ? Никогда не удивляющийся мастер втиснул всех в зауженное пространство, занятое состарившимся станком, мятым человечком с добрым запойным лицом и ящиком с необъяснимой взору тускло-металлической мелочью. Человечек смутился навстречу уплотнившемуся любопытству и заобъяснял, что он тут и должен быть, и уже лет двенадцать как он тут есть, а шлифует он тут заготовки. Всем стало интересно, какие именно заготовки шлифует мятый человечек, и тот охотно протянул всем горсть чего-то тускло-латунного. Подросток извлек из всеобщего восторга что-то попавшееся и распрямил ладонь. На линии жизни холодно тяжелели кусочки металла, сморщенные в крохотные револьверчики. Мятый человечек доверительно объяснил, что это называется «брелок для ключей кольт семизарядный», что кольты еще никакие, потому что не покрыты лаком, но потом будут стоить по решению худсовета пять рэ штука, а тут у него ящик брака, и раз все еще мальчишки, то пусть набирают, кто сколько хочет, из таких, понятно, не постреляешь, но ключи при желании все же приспособить к ним можно, он вот сынишке каждый день приносит, и тому всё не надоедает, сынишка у него с воображением — клеит заготовки суперцементом к оловянным солдатикам, и говорит, что модернизирует армейское вооружение, а армии его друзей этим браком уже все перевооружились и скоро начнут всемирное сражение.
Подросток никогда не задумывался, каким образом появляются на женщинах украшательные камушки. Он знал, что звездочки, цветочки и капельки за цену, которая, конечно, не может быть настоящей, а обозначена просто для розыгрыша и хорошего настроения, кто-то покупает в специальных магазинах. Более приятно было догадываться, что на красивых лицах все украшающее произрастает само собой. Ему встречались на рынке торговые женщины, притворяющиеся, будто могут кого-то легко улучшить, — они продавали толстые, неудобные ракушки, шарики и колесики для ушей, называя их неподходящим кружевным словом «бижутерия». За стеклами куцых ларьков, по воскресеньям собиравшихся посреди рынка в конкурирующие сообщества, недвижно висели эти грубые парные пластмассовые штучки — они не кренились даже тогда, когда их переворачивали, были глухи к пространству и земному притяжению и потому не выпадали из раз и навсегда приданной твердости. Они никогда не дрожали тайным переливчатым звездным блеском, который иногда показывали где-нибудь в несоветском кино про ненашу жизнь.
Подросток догадывался, что женщины носят серьги и бусы, потому что им кажется, что без того и другого никогда не получится праздника, а прожитый день будет не совсем настоящим. Он с детства помнил угрожающую и влекущую сказку про Каменный Цветок и Хозяйку Медной горы, которая похожа сразу на и учительницу, и на маму. Хозяйка тоже была женщина, и она одна, наверное, знала тайну украшающих женщину искр, знала, почему то и другое так тяготеет друг к другу и для чего это тяготение так необходимо. Он думал, что их сегодня повезут в горы, а потом придется еще идти пешком и отчаиваться в пещерах, чтобы лишь в конце пути увидеть, как создают настоящие Каменные Цветы. Он заранее готов был идти к Хозяйке столько, сколько будет нужно, чтобы ей было за что вознаградить его доверием. Но вдруг оказалось, что сокровища мира рождаются совсем неподалеку от столов с разинутыми радиоприемниками, в престарелом деревянном строении, находящимся через два корпуса от училища. Впрочем, не так уж это и странно — настоящие сокровища иногда нежданно находятся внезапно и совсем невдалеке; быть может, он узнает сегодня, как рождаются те холодные звезды, которые воздушно мерцают вдоль женской кожи.
Он невпопад брел за мастером, пытаясь придумать что-нибудь искрящееся вокруг маминого лица, и вдруг обнаружил себя в подвале.
Хозяйка Медной горы явно никогда не заходила в это серое подполье, и подросток встревожился: откуда же в таком бесцветном месте творцы украшений придумывают сияние для своих сокровищ? Никогда не удивляющийся мастер втиснул всех в зауженное пространство, занятое состарившимся станком, мятым человечком с добрым запойным лицом и ящиком с необъяснимой взору тускло-металлической мелочью. Человечек смутился навстречу уплотнившемуся любопытству и заобъяснял, что он тут и должен быть, и уже лет двенадцать как он тут есть, а шлифует он тут заготовки. Всем стало интересно, какие именно заготовки шлифует мятый человечек, и тот охотно протянул всем горсть чего-то тускло-латунного. Подросток извлек из всеобщего восторга что-то попавшееся и распрямил ладонь. На линии жизни холодно тяжелели кусочки металла, сморщенные в крохотные револьверчики. Мятый человечек доверительно объяснил, что это называется «брелок для ключей кольт семизарядный», что кольты еще никакие, потому что не покрыты лаком, но потом будут стоить по решению худсовета пять рэ штука, а тут у него ящик брака, и раз все еще мальчишки, то пусть набирают, кто сколько хочет, из таких, понятно, не постреляешь, но ключи при желании все же приспособить к ним можно, он вот сынишке каждый день приносит, и тому всё не надоедает, сынишка у него с воображением — клеит заготовки суперцементом к оловянным солдатикам, и говорит, что модернизирует армейское вооружение, а армии его друзей этим браком уже все перевооружились и скоро начнут всемирное сражение.
Подросток разглядывал бракованные кольты и никак не мог сообразить, как возможно ими ювелирно украситься. И даже если эти украшения всего лишь для ключей, то почему они револьверные, ведь брелокам обычно ничего не угрожает. Он посочувствовал обреченному на пожизненную ненужность обиженному металлу и осторожно ссыпал дарованное обратно в ящик, а мятый человечек всё радовался вслух, что кто-то сумел обнаружить его на рабочем месте и даже интересуется результатами. Он извлекал очередные ящики с браком, подробно сделанным из значков, шайбочек и прочих избытков производства, и восторженно раздавал их мальчишкам. Подросток спрятался за чьей-то спиной и благодарно ничего не получил. Спина скрыла производящего работника, и подросток не смог разглядеть тайну его труда.
Пэтэушников поймало другое помещение с белыми халатиками и сиреневым несолнечным светом. Из помещения энергично выструивался обжигающий холодом запах ацетона. Сидящие за столами молодые и не очень девушки раскрашивали знакомые кольты, значки и уши Чебурашек.
Спины круглились в привычном напряжении, а ритмично трудившимся пальцам угрожало нашествие бледных и безглазых Чебурашек, с трудом узнаваемых благодаря круглым наростам по обе от щек стороны. Чебурашки лежали в настойчиво-терпеливых колоннах, ожидая выражений для своих лиц. Женщины ловко рисовали на неживых латунных существах сначала цвет ушей, потом глаза и другие мелочи, и еще синенькие штанишки. Став условно-симпатичными, Чебурашки выстраивались слева в такие же дисциплинированные ряды сохнуть, а женские руки, не нуждаясь в сопровождающем взгляде, придвигали справа новые безликие заготовки. Если бы это делал один человек, то подросток наверно быстрее понял бы происходящее, хотя бы потому, что один не в состоянии сделать много одинакового. Но тут сидели десятки женщин, и ничего ювелирного ни на ком не было, и воздух около них не светился прозрачностью, и все они делали одинаковое, четыре часа до перерыва и четыре после, и в действиях согласных женщин ощутилась угроза живому, здесь бесшумно множилась нехорошая тайна, на которую никто из людей не давал согласия. Он оглянулся, чтобы проверить свои впечатления через других, но никого из своих рядом не нашлось, и ему показалось, что если он здесь замедлится, то его придвинут и раскрасят, и положат в ряд для просушки, и никто уже не отличит его от прочих, и ему не будет необходимости знать, к какой заготовке он принадлежал. Подросток представил большой гастрономный ящик, до отказа набитый колоннами значков, и от возможного чебурашечного нашествия и агрессивного запаха лака его затошнило.
Он догнал свою группу в месте, где за столами сидели люди, похожие на часовщиков из детективной серии про знатоков. В лоб каждого вжимался дополнительный линзовый глаз, часовщики оказались молодыми мужчинами, лаком здесь не пахло, зато, раскачивая бурами на металлических шлангах, угрожала зубоврачебная аппаратура. Подросток сразу ощутил, как сжался в страхе и пытается врасти обратно, пока не обнаружили, больной зуб. Стены здесь вылизал веселый прокуренный воздух, в котором не обязательно совершать сто движений в минуту, а можно меньше, и даже можно позволить себе откинуться от работы на спинку стула, чтоб с удобством смеяться над анекдотом любое количество времени. А потом можно выйти и поставить чайник и два часа из рабочего времени потратить на бурное обсуждение политики и на сопутствующие ей перекуры. Один веселый объяснял, как вытачиваются из болванок матрицы для медалей. Он, например, выполняет — по лучшему эскизу лучшего художника — важное задание: медаль к двухсотпятидесятилетию Города, и имеет уже двенадцать вариантов, но каждый с каким-нибудь несовершенством. Мужчина кивнул на микроскоп, объяснив, что через него каждое несовершенство видно, ОТК бдит пристально и брака на двухсотпятидесятилетии не допустит. Дело ответственное, успеть к юбилею тринадцатый вариант он обязан, так что приходится задерживаться вечерами сверхурочно, и этот юбилей будет — смотрите хоть в электронный! — без заусениц.
Пэтэушников поймало другое помещение с белыми халатиками и сиреневым несолнечным светом. Из помещения энергично выструивался обжигающий холодом запах ацетона. Сидящие за столами молодые и не очень девушки раскрашивали знакомые кольты, значки и уши Чебурашек.
Спины круглились в привычном напряжении, а ритмично трудившимся пальцам угрожало нашествие бледных и безглазых Чебурашек, с трудом узнаваемых благодаря круглым наростам по обе от щек стороны. Чебурашки лежали в настойчиво-терпеливых колоннах, ожидая выражений для своих лиц. Женщины ловко рисовали на неживых латунных существах сначала цвет ушей, потом глаза и другие мелочи, и еще синенькие штанишки. Став условно-симпатичными, Чебурашки выстраивались слева в такие же дисциплинированные ряды сохнуть, а женские руки, не нуждаясь в сопровождающем взгляде, придвигали справа новые безликие заготовки. Если бы это делал один человек, то подросток наверно быстрее понял бы происходящее, хотя бы потому, что один не в состоянии сделать много одинакового. Но тут сидели десятки женщин, и ничего ювелирного ни на ком не было, и воздух около них не светился прозрачностью, и все они делали одинаковое, четыре часа до перерыва и четыре после, и в действиях согласных женщин ощутилась угроза живому, здесь бесшумно множилась нехорошая тайна, на которую никто из людей не давал согласия. Он оглянулся, чтобы проверить свои впечатления через других, но никого из своих рядом не нашлось, и ему показалось, что если он здесь замедлится, то его придвинут и раскрасят, и положат в ряд для просушки, и никто уже не отличит его от прочих, и ему не будет необходимости знать, к какой заготовке он принадлежал. Подросток представил большой гастрономный ящик, до отказа набитый колоннами значков, и от возможного чебурашечного нашествия и агрессивного запаха лака его затошнило.
Он догнал свою группу в месте, где за столами сидели люди, похожие на часовщиков из детективной серии про знатоков. В лоб каждого вжимался дополнительный линзовый глаз, часовщики оказались молодыми мужчинами, лаком здесь не пахло, зато, раскачивая бурами на металлических шлангах, угрожала зубоврачебная аппаратура. Подросток сразу ощутил, как сжался в страхе и пытается врасти обратно, пока не обнаружили, больной зуб. Стены здесь вылизал веселый прокуренный воздух, в котором не обязательно совершать сто движений в минуту, а можно меньше, и даже можно позволить себе откинуться от работы на спинку стула, чтоб с удобством смеяться над анекдотом любое количество времени. А потом можно выйти и поставить чайник и два часа из рабочего времени потратить на бурное обсуждение политики и на сопутствующие ей перекуры. Один веселый объяснял, как вытачиваются из болванок матрицы для медалей. Он, например, выполняет — по лучшему эскизу лучшего художника — важное задание: медаль к двухсотпятидесятилетию Города, и имеет уже двенадцать вариантов, но каждый с каким-нибудь несовершенством. Мужчина кивнул на микроскоп, объяснив, что через него каждое несовершенство видно, ОТК бдит пристально и брака на двухсотпятидесятилетии не допустит. Дело ответственное, успеть к юбилею тринадцатый вариант он обязан, так что приходится задерживаться вечерами сверхурочно, и этот юбилей будет — смотрите хоть в электронный! — без заусениц.
Он давно уже оглядывался в поисках выхода, но дверей было много, все куда-то вели, в другие мелкие производства, а он хотел к своим вывернутым радиоприемникам, которые, если в них все случается правильно, обретают голос, голос сообщает новости или звучит песней, про брелок семизарядный там не бывает и не бывает синих штанов на латуни. Он обреченно плелся за всеми и уже не поверил ювелирному цеху, где девушки компоновали из частей многие мелкие украшения, дополняя витую проволоку блестящим и что-то потом лакируя. Украшения были напуганными, робкими и совсем не напоминали потаенных сундуковых сокровищ Хозяйки Медной Горы. На выходе его задержала вахтерша и предложила вывернуть карманы, но украсть что-нибудь подросток не догадался. На чужие карманы, набитые кольтами, вахтерша покосилась с подозрением, но не разоружила и всех выпустила.
Миновав вахтершу, они попали в помещение, грохочущее станками уже громоздкими и настоящими, — около них двигались люди в прочном брезенте, они резали пыльные булыжники. По кускам, смывая каменную пудру, стекала вода. Каменная цветная и прожилистая твердь, проступавшая из-под быстрой воды, была как чистый некрашеный пол. Сквозь грубые матовые срезы вились из глубин артерии, розовые и зеленые. Подросток вдруг решил, что розовому и зеленому совсем не обязательны человеческие излишества, оно умеет жить само по себе; вот поселить бы такое у мамы дома! Плохо только, что камень сразу высыхает и от этого прячет свои прожилки внутрь. Сухой, он дремлет и ожидает моря, а в глубоком безводном сне пылится и стареет; если его не искупать, то никто и не увидит неподвижное первобытное кипение, застывшее миллиард лет назад. Подросток захотел услышать, как звучит музыка камня внутри музыки человека. Оказалось, что низко и ровно, как глубокий вздох успокоенного мудрого существа, решившего вдруг никогда больше не суетиться, а взамен долго и неспешно размышлять. Сколько раз он видел пыльные булыжники и не догадывался, что их нужно просто умыть. Но хорошо, что он все-таки вовремя про это узнал и возьмет теперь себе в друзья любой бездомный осколок, принесет к себе жить, чтобы каждое утро промывать его слепые глаза и видеть, как проступают цветные внутренние пути и что-то ритмично тлеет за их переплетением. Он всю ночь будет ожидать недолгого влажного времени, когда задышит красками умытый каменный лик. И, пока он не высохнет и не закроется вновь, человек и камень будут учиться молча слушать друг в друге струение непохожих, но родственных жизней, где одна звучит, а вторая слышит, и обе нужны друг другу.
И он забыл обо всем, когда увидел сиреневый, с пещерой внутри, обломок — в нем хотелось затонуть. Обнаженная внутрь камня не ведала времени и таила глубокое безветрие и вечер, никогда не знавший человеческого присутствия, твердые полупрозрачные сумерки, тени, пахнущие душной сиренью, — в таком непотревоженном мире мог жить только взгляд без тела. Подросток вспомнил, как недавно потихоньку просочился на урок к художникам, и знаменитый Борода рассказывал всем про Японию, где любят малое затем, чтобы через него любить сразу всё и большое. Подросток решил, что пещера сиреневых игл очень подошла бы как место жительства для мысли такого японца, которому нравится в вещах всё их внутреннее.
Наконец удалось выйти во двор, заваленный грубой колотой породой. Здесь можно было постоять возле раскрошенной скалы, вспоминая ацетоновый запах, в котором делались украшения для людей. Вне усилий людского труда и около израненных и разъятых кусков земной плоти, отброшенной за ненадобностью, всё опять казалось неправильным. Достаточно умыть от пыли любой камень, и у него проступит лицо, зовущее к общению. Красота являлась так просто, зачем же придумывать искусственные лица посторонним кусочкам железа, разрисовывая его в Чебурашки? В Городе столько разных людей, неужели каждому не хватает всех остальных, чтобы создавать еще и латунные их подобия и носить потом на детских курточках?
Миновав вахтершу, они попали в помещение, грохочущее станками уже громоздкими и настоящими, — около них двигались люди в прочном брезенте, они резали пыльные булыжники. По кускам, смывая каменную пудру, стекала вода. Каменная цветная и прожилистая твердь, проступавшая из-под быстрой воды, была как чистый некрашеный пол. Сквозь грубые матовые срезы вились из глубин артерии, розовые и зеленые. Подросток вдруг решил, что розовому и зеленому совсем не обязательны человеческие излишества, оно умеет жить само по себе; вот поселить бы такое у мамы дома! Плохо только, что камень сразу высыхает и от этого прячет свои прожилки внутрь. Сухой, он дремлет и ожидает моря, а в глубоком безводном сне пылится и стареет; если его не искупать, то никто и не увидит неподвижное первобытное кипение, застывшее миллиард лет назад. Подросток захотел услышать, как звучит музыка камня внутри музыки человека. Оказалось, что низко и ровно, как глубокий вздох успокоенного мудрого существа, решившего вдруг никогда больше не суетиться, а взамен долго и неспешно размышлять. Сколько раз он видел пыльные булыжники и не догадывался, что их нужно просто умыть. Но хорошо, что он все-таки вовремя про это узнал и возьмет теперь себе в друзья любой бездомный осколок, принесет к себе жить, чтобы каждое утро промывать его слепые глаза и видеть, как проступают цветные внутренние пути и что-то ритмично тлеет за их переплетением. Он всю ночь будет ожидать недолгого влажного времени, когда задышит красками умытый каменный лик. И, пока он не высохнет и не закроется вновь, человек и камень будут учиться молча слушать друг в друге струение непохожих, но родственных жизней, где одна звучит, а вторая слышит, и обе нужны друг другу.
И он забыл обо всем, когда увидел сиреневый, с пещерой внутри, обломок — в нем хотелось затонуть. Обнаженная внутрь камня не ведала времени и таила глубокое безветрие и вечер, никогда не знавший человеческого присутствия, твердые полупрозрачные сумерки, тени, пахнущие душной сиренью, — в таком непотревоженном мире мог жить только взгляд без тела. Подросток вспомнил, как недавно потихоньку просочился на урок к художникам, и знаменитый Борода рассказывал всем про Японию, где любят малое затем, чтобы через него любить сразу всё и большое. Подросток решил, что пещера сиреневых игл очень подошла бы как место жительства для мысли такого японца, которому нравится в вещах всё их внутреннее.
Наконец удалось выйти во двор, заваленный грубой колотой породой. Здесь можно было постоять возле раскрошенной скалы, вспоминая ацетоновый запах, в котором делались украшения для людей. Вне усилий людского труда и около израненных и разъятых кусков земной плоти, отброшенной за ненадобностью, всё опять казалось неправильным. Достаточно умыть от пыли любой камень, и у него проступит лицо, зовущее к общению. Красота являлась так просто, зачем же придумывать искусственные лица посторонним кусочкам железа, разрисовывая его в Чебурашки? В Городе столько разных людей, неужели каждому не хватает всех остальных, чтобы создавать еще и латунные их подобия и носить потом на детских курточках?
Среди многоугольного хаоса бродил удрученный коренастый парень и тихо ругался:
— Несортовой им, понимаешь... Гору испортили в яму! В щебенку! А премию Чебурашки вытянут!
Раздраженный голос казался знакомым. Подросток не мог придумать, как бы, не слишком мешая возмущаться против явного непорядка, попросить голос развернуться прочим лицом. Пока он изобретал подходящую вежливость, парень, гневно попинав каменные отбросы, набил многочисленные карманы осколками и двинулся в глубины производственной жизни. Прежде чем исчезнуть окончательно, он вдруг защемляюще знакомо обернулся. Подростка обожгло стремительное узнавание, но взрослого и приземистого Ваську уже проглотила крытая фабричная тьма, а когда удалось догнать сумерки за гаражной дверью, там уже никого не осталось.
— Несортовой им, понимаешь... Гору испортили в яму! В щебенку! А премию Чебурашки вытянут!
Раздраженный голос казался знакомым. Подросток не мог придумать, как бы, не слишком мешая возмущаться против явного непорядка, попросить голос развернуться прочим лицом. Пока он изобретал подходящую вежливость, парень, гневно попинав каменные отбросы, набил многочисленные карманы осколками и двинулся в глубины производственной жизни. Прежде чем исчезнуть окончательно, он вдруг защемляюще знакомо обернулся. Подростка обожгло стремительное узнавание, но взрослого и приземистого Ваську уже проглотила крытая фабричная тьма, а когда удалось догнать сумерки за гаражной дверью, там уже никого не осталось.
Наконец их повели на практику в настоящее заводское производство.
Завод начался запахами. Пахло резко, прогретой пылью, подшипниками и яркими целлулоидными погремушками. Потом запах сгустился и перестал быть игрушечным, а на пути возникла вахтерша, круглая во все стороны, почти такая же, как в общежитии, но в толстой фуфайке и почему-то с кобурой. Подросток кобуре на круглой вахтерше удивился: конечно, пока женщины еще не бабушки, они бывают всякими, но состарившись, превращаются в добрых и мудрых, и кобура тут явно случайно; наверно, эта пожилая женщина играла с маленьким внуком в чекистов и забыла ее снять, потому что, как все бабушки, немножко рассеянна.
Вахтерша грузно круглилась около будки и пересчитывала гэпэтэушников по шапкам, просевая отсчитанных сквозь подозрительные пальцы на территорию Завода. Подросток старался побыстрее попасть макушкой под учитывающий палец, он торопился за бетонную стену, чтобы найти там затаившийся гигантский подшипник, наполняющий мир независимым гулом труда. Пахло вокзалом, горьким мазутом и терпеливыми буднями без перерывов на праздники.
Наконец отсчитали и его макушку, и подросток увидел проросшие сквозь асфальт нецветные стены, железные сооружения и черный слоеный снег. Подросток подумал, что весной траве придется сквозь черное вывинчиваться, она испачкается и тоже получится черной. На уроках им много объясняли про труд, где все иначе, чем в остальной жизни, потому что труд — всеобщий, от этого жизнь у каждого выходила личная и как бы необязательная. И раз тут все иначе, то получается, может быть, что трава и снег имеют право на черный цвет. В конце концов подросток решил, что здесь всё должно быть таким, каким уже случилось. Художникам черное даже нравится, они такое называют графикой. Наверно, здешний двухцветный мир строг и ясен, и не слишком сложно будет его понять. Стены здесь обросли чем-то неистребимым, может быть, у бабушки-вахтерши, которая усидчиво живет в будке, не хватает времени, чтобы навести везде порядок. Забор не пускает сюда деревья, и в отделенном для Завода воздухе пусто, даже комарам негде прятаться, чтобы звенеть, жалить и превращать весну в лето. Наверно, рабочим без комаров немного скучно — подросток вспомнил, как не решился выгнать в форточку одного неожиданного, которого что-то разбудило в начале марта. Улица за форточкой снежно светилась, несвоевременный комар раздраженно летал по маминой чистой квартирке и был очень невыспавшийся и голодный. Пришлось подставить локоть, чтобы поднять ему настроение, комар спикировал и деятельно успокоился. Своих соков было не жалко — это кусачее и рассерженное существо одиноко и пока единственное, а когда неудобство одиноко, то можно и потерпеть. Комар жил, пока не пришла мама. Мама не догадалась, что он преждевременный, и, стараясь не испачкать обои, уничтожила, как вредный для уюта предмет.
Наверно, на территории труда не получается деревьев и комаров потому, что возможно лишь человеческое трудовое множество. Старшие объясняли, что труд — в человеке главное и самое достойное, а углубляться в любой нетруд общественно вредно. Подросток был вполне согласен и, ожидая главного и достойного, терпеливо принимал непонятное громождение железа и труб среди стен, заросших неживым мхом кристаллической пыли, — пыльное серое и пыльное черное.
Мастер повел их в цех.
Завод начался запахами. Пахло резко, прогретой пылью, подшипниками и яркими целлулоидными погремушками. Потом запах сгустился и перестал быть игрушечным, а на пути возникла вахтерша, круглая во все стороны, почти такая же, как в общежитии, но в толстой фуфайке и почему-то с кобурой. Подросток кобуре на круглой вахтерше удивился: конечно, пока женщины еще не бабушки, они бывают всякими, но состарившись, превращаются в добрых и мудрых, и кобура тут явно случайно; наверно, эта пожилая женщина играла с маленьким внуком в чекистов и забыла ее снять, потому что, как все бабушки, немножко рассеянна.
Вахтерша грузно круглилась около будки и пересчитывала гэпэтэушников по шапкам, просевая отсчитанных сквозь подозрительные пальцы на территорию Завода. Подросток старался побыстрее попасть макушкой под учитывающий палец, он торопился за бетонную стену, чтобы найти там затаившийся гигантский подшипник, наполняющий мир независимым гулом труда. Пахло вокзалом, горьким мазутом и терпеливыми буднями без перерывов на праздники.
Наконец отсчитали и его макушку, и подросток увидел проросшие сквозь асфальт нецветные стены, железные сооружения и черный слоеный снег. Подросток подумал, что весной траве придется сквозь черное вывинчиваться, она испачкается и тоже получится черной. На уроках им много объясняли про труд, где все иначе, чем в остальной жизни, потому что труд — всеобщий, от этого жизнь у каждого выходила личная и как бы необязательная. И раз тут все иначе, то получается, может быть, что трава и снег имеют право на черный цвет. В конце концов подросток решил, что здесь всё должно быть таким, каким уже случилось. Художникам черное даже нравится, они такое называют графикой. Наверно, здешний двухцветный мир строг и ясен, и не слишком сложно будет его понять. Стены здесь обросли чем-то неистребимым, может быть, у бабушки-вахтерши, которая усидчиво живет в будке, не хватает времени, чтобы навести везде порядок. Забор не пускает сюда деревья, и в отделенном для Завода воздухе пусто, даже комарам негде прятаться, чтобы звенеть, жалить и превращать весну в лето. Наверно, рабочим без комаров немного скучно — подросток вспомнил, как не решился выгнать в форточку одного неожиданного, которого что-то разбудило в начале марта. Улица за форточкой снежно светилась, несвоевременный комар раздраженно летал по маминой чистой квартирке и был очень невыспавшийся и голодный. Пришлось подставить локоть, чтобы поднять ему настроение, комар спикировал и деятельно успокоился. Своих соков было не жалко — это кусачее и рассерженное существо одиноко и пока единственное, а когда неудобство одиноко, то можно и потерпеть. Комар жил, пока не пришла мама. Мама не догадалась, что он преждевременный, и, стараясь не испачкать обои, уничтожила, как вредный для уюта предмет.
Наверно, на территории труда не получается деревьев и комаров потому, что возможно лишь человеческое трудовое множество. Старшие объясняли, что труд — в человеке главное и самое достойное, а углубляться в любой нетруд общественно вредно. Подросток был вполне согласен и, ожидая главного и достойного, терпеливо принимал непонятное громождение железа и труб среди стен, заросших неживым мхом кристаллической пыли, — пыльное серое и пыльное черное.
Мастер повел их в цех.
Черный снег остался снаружи, а внутри начались сумерки и строгие плакаты по технике безопасности. Они вызвали у подростка смутную тревогу и ожидание немедленного стихийного бедствия. Мастер петлял по прямоугольным галереям, и подростку вообразились в пустоте невидимые джунгли, где не бывает солнца, а живет только хищное: грузы, нападающие сверху на беззащитных людей, ползучий электрический ток и рычащие шестеренки. Об ноги заспотыкалась лестница, она торопилась сразу и вверх, и вниз. Мастер объяснил, что внизу бомбоубежище с автоматическими дверями, которые может открыть и закрыть только ЭВМ. Все сразу забыли про электроопасности и захотели немедленно открыться и закрыться, но мастер повел их наверх.
Яркий свет, переполненный одновременной разной музыкой, оборвал сумерки. От неожиданности подростку вдруг почудилось случайное счастье, пушистое и горячее, оно потеснило сердце и ласково пошевелилось внутри тела. Все будет хорошо, потому что здесь есть музыка; вдоль подвижных резиновых полотен, сидя рядышком, споро и ловко мелькают руками женщины в белых халатах и косыночках; и раз здесь живет так много женщин, то, наверное, это очень хорошее место.
Подросток поискал что-нибудь такое, что возможно понять с первого взгляда, и увидел растянутый на многие десятки метров овал большого транспортера, над которым наклонялись косыночки. Широкая лента двигалась рывками, задвигая под женские руки металлические блины с углами и проволочками. Руки стремительно колдовали, блин по дороге дополнялся лампочками и корпусом, совершенствуясь в законченное. Мастер повел подростка именно туда, поставил в затененный угол, позвал серьезную бело-халатную женщину и ушел распределять оставшихся. Серьезная женщина развернула подростка лицом к лифтовой нише, вздыхающей пыльным подвальным теплом. В глубине бесконечно двигалась лестница, и на каждой ступеньке оказывался обязательный увесистый металлический блин величиной с неглубокую, но широкую кастрюльку. Женщина что-то не слишком понятно проговорила, среди всех ее слов особенно понравилось слово «эпушка». Уточнить, что это такое, подросток не решился, но понял, что должен подавать блины из лифта на конвейер.
В училище подростка научили политэкономии, совправу и технике безопасности. Еще ему самому нравилось что-нибудь к чему-нибудь припаивать, но ничего целого из этого мастера не разрешили собрать ни разу. Сегодня можно было надеяться, что ему позволят припаять что-нибудь общественно-необходимое. Паять приятно — сразу получаются превращения: металл притворяется жидким и зависает каплей на жале паяльника, потом вкрадчиво обволакивает медные волокна проводов и остывает в серебристый цвет. Превращения не надоедали никогда. Своенравный паяльник за неловкость высушивал кожу набело, но подросток к нему привязался и относился, как к горячему и живому существу, наделенному даром не только соединять части в целое, но и лечить сломанные вещи. Он не сразу привык к жалящему инструменту — что-то смутно недоброжелательное преследовало его память, — то ли запах флюса, всходивший откуда-то со дна кровеносных сосудов, то ли неясный блеск зачищаемых проводов, то ли жаркое жалящее шипение, испарявшееся вместе с удушающим дымком законченной пайки были узнаваемы. Но вспомнить все беспокойство до дна не удавалось, а если он упорствовал, то к горлу и затылку подступало пугающее потемнение памяти. Из-за него, как из-за плотины, мог вновь нахлынуть вздымающе-глушащей волной Предел, которого после смерти бабушки мальчик стал избегать. Постепенно недопроявленное чувство истаяло в признательности к инструменту, совершенствующему человеческую предметность. Без паяльника руки казались необязательными, могли гораздо меньше и теряли прежнюю всесильность — испорченное в них уже не оживало. У мамы под ванной ютились перегоревшие электрочайник и утюг, старый и такой тяжелый, что им даже холодным можно было гладить, и жаль, что мамы никогда не оказывается дома, — теперь он умеет лечить заболевшие вещи, он сумел бы вернуть им дееспособность и достоинство даже без конвейера. Подросток очень хотел, чтобы его умение оказалось необходимым и людям, и их вещам.
Яркий свет, переполненный одновременной разной музыкой, оборвал сумерки. От неожиданности подростку вдруг почудилось случайное счастье, пушистое и горячее, оно потеснило сердце и ласково пошевелилось внутри тела. Все будет хорошо, потому что здесь есть музыка; вдоль подвижных резиновых полотен, сидя рядышком, споро и ловко мелькают руками женщины в белых халатах и косыночках; и раз здесь живет так много женщин, то, наверное, это очень хорошее место.
Подросток поискал что-нибудь такое, что возможно понять с первого взгляда, и увидел растянутый на многие десятки метров овал большого транспортера, над которым наклонялись косыночки. Широкая лента двигалась рывками, задвигая под женские руки металлические блины с углами и проволочками. Руки стремительно колдовали, блин по дороге дополнялся лампочками и корпусом, совершенствуясь в законченное. Мастер повел подростка именно туда, поставил в затененный угол, позвал серьезную бело-халатную женщину и ушел распределять оставшихся. Серьезная женщина развернула подростка лицом к лифтовой нише, вздыхающей пыльным подвальным теплом. В глубине бесконечно двигалась лестница, и на каждой ступеньке оказывался обязательный увесистый металлический блин величиной с неглубокую, но широкую кастрюльку. Женщина что-то не слишком понятно проговорила, среди всех ее слов особенно понравилось слово «эпушка». Уточнить, что это такое, подросток не решился, но понял, что должен подавать блины из лифта на конвейер.
В училище подростка научили политэкономии, совправу и технике безопасности. Еще ему самому нравилось что-нибудь к чему-нибудь припаивать, но ничего целого из этого мастера не разрешили собрать ни разу. Сегодня можно было надеяться, что ему позволят припаять что-нибудь общественно-необходимое. Паять приятно — сразу получаются превращения: металл притворяется жидким и зависает каплей на жале паяльника, потом вкрадчиво обволакивает медные волокна проводов и остывает в серебристый цвет. Превращения не надоедали никогда. Своенравный паяльник за неловкость высушивал кожу набело, но подросток к нему привязался и относился, как к горячему и живому существу, наделенному даром не только соединять части в целое, но и лечить сломанные вещи. Он не сразу привык к жалящему инструменту — что-то смутно недоброжелательное преследовало его память, — то ли запах флюса, всходивший откуда-то со дна кровеносных сосудов, то ли неясный блеск зачищаемых проводов, то ли жаркое жалящее шипение, испарявшееся вместе с удушающим дымком законченной пайки были узнаваемы. Но вспомнить все беспокойство до дна не удавалось, а если он упорствовал, то к горлу и затылку подступало пугающее потемнение памяти. Из-за него, как из-за плотины, мог вновь нахлынуть вздымающе-глушащей волной Предел, которого после смерти бабушки мальчик стал избегать. Постепенно недопроявленное чувство истаяло в признательности к инструменту, совершенствующему человеческую предметность. Без паяльника руки казались необязательными, могли гораздо меньше и теряли прежнюю всесильность — испорченное в них уже не оживало. У мамы под ванной ютились перегоревшие электрочайник и утюг, старый и такой тяжелый, что им даже холодным можно было гладить, и жаль, что мамы никогда не оказывается дома, — теперь он умеет лечить заболевшие вещи, он сумел бы вернуть им дееспособность и достоинство даже без конвейера. Подросток очень хотел, чтобы его умение оказалось необходимым и людям, и их вещам.
А пока нужно было только доставать и ставить. Это просто, такое могут и самые необученные руки. Он доставал и ставил, ставил и доставал, стараясь ничего не повредить. Это длилось долго, час, потом другой, и к концу третьего он удивился, что никто к нему не торопится подойти, чтобы предложить необходимое дальнейшее. Металлические блины не кончались, он вытаскивал их из ниоткуда и отправлял куда-то, и было странно совершать бесконечно только начало работы, будто, пытаясь произнести важное, он выговаривал один лишь первый слог. Он теперь всерьез сожалел, что не догадался спросить, для чего блины нужны и что в конце из них может сложиться. Пришлось самому придумывать механизм, состоящий из металлических дисков и проводочков, механизм никак не соединялся, а получались бабушкины оладьи, и он решил, что металлические круги должны прятаться в темном, закрытом от взгляда объеме, поэтому их никак не представить при свете.
Он привык относиться к вещам с бережностью и вниманием, потому что уважал вложенный в них талантливый труд. Но хотелось найти какое-нибудь различие между одинаковыми эпушками, которое выделяло бы индивидуальность каждой вещи, но эпушки оставались близнецами, как пуговицы на новом пальто. Подросток понял, что эта бесконечная повторяемость одного и того же и есть то «массовое производство», о котором им толковали на политэкономии. Все эпушки были единого серо-болотного цвета, в одинаковых местах торчали одинаковыми проволочками и запомнившимися предсказуемым весом оттягивали руки. Они лишь притворялись иным, а на самом деле прятали внутри себя невидимых Чебурашек. И человек, поставленный в изголовье конвейера, убедился, что полюбить множество одинаковостей гораздо сложнее, чем что-то непохожее одно.
Руки уже засыпали, вяло упадая после каждого вынутого из бездны металлического блина, когда лифт вдруг замер. Подросток испугался, что совершил что-то незапланированное и ошибочное, но случился только обеденный перерыв.
Тело лишилось ритма, которому уже успело подчиниться. Он почувствовал от остановки легкое головокружение и на всякой случай вежливо подождал замершую лестницу. К нему никто не подошел, из цеха в узкие двери заструились белые халатики и косыночки, и человеческое присутствие начало утекать из стремительно пустеющего цеха. Среди остановленных без живого присутствия транспортеров почему-то становилось страшно, ожидающие механизмы казались опасными. Он представил, как выходит, не оборачиваясь, из цеха последний человек, и все тут же само по себе включается, чтобы двигаться и жить самостоятельно. Вспомнилась окруженная терриконами медеплавильная родина и детские страшные истории о самособирающихся заводах и свалках изработанной техники, тайком производящих что-то неведомое. Подросток вынырнул из почтительного. ужаса и, чтобы не мешать конвейерам оживать, заторопился за уплывающими вдаль белыми фигурами.
Столовая была похожа на концертный зал, такой, как в телевизоре перед праздником — зеркала, люстры, домашние цветы в гнутой керамике и в буфете разнообразное сладкое множество. Некоторые халатики сворачивали за пирожными, но основная очередь занесла его за существенным, и определила в своем хвосте. Над запахами общественного питания мяукал о надеждах и разлуках голос Пугачевой, халатики остановили струение, заговорили и захихикали человеческими голосами и сразу превратились в непохожих женщин. Они с любопытством рассматривали подростка и делали между собой плохо слышные выводы. Потом вошли шумные фуфайки, наполненные уставшими и голодными мужчинами, и смущенный подросток пропустил их вперед, чтобы немного спрятаться от общественного внимания женщин.
Он привык относиться к вещам с бережностью и вниманием, потому что уважал вложенный в них талантливый труд. Но хотелось найти какое-нибудь различие между одинаковыми эпушками, которое выделяло бы индивидуальность каждой вещи, но эпушки оставались близнецами, как пуговицы на новом пальто. Подросток понял, что эта бесконечная повторяемость одного и того же и есть то «массовое производство», о котором им толковали на политэкономии. Все эпушки были единого серо-болотного цвета, в одинаковых местах торчали одинаковыми проволочками и запомнившимися предсказуемым весом оттягивали руки. Они лишь притворялись иным, а на самом деле прятали внутри себя невидимых Чебурашек. И человек, поставленный в изголовье конвейера, убедился, что полюбить множество одинаковостей гораздо сложнее, чем что-то непохожее одно.
Руки уже засыпали, вяло упадая после каждого вынутого из бездны металлического блина, когда лифт вдруг замер. Подросток испугался, что совершил что-то незапланированное и ошибочное, но случился только обеденный перерыв.
Тело лишилось ритма, которому уже успело подчиниться. Он почувствовал от остановки легкое головокружение и на всякой случай вежливо подождал замершую лестницу. К нему никто не подошел, из цеха в узкие двери заструились белые халатики и косыночки, и человеческое присутствие начало утекать из стремительно пустеющего цеха. Среди остановленных без живого присутствия транспортеров почему-то становилось страшно, ожидающие механизмы казались опасными. Он представил, как выходит, не оборачиваясь, из цеха последний человек, и все тут же само по себе включается, чтобы двигаться и жить самостоятельно. Вспомнилась окруженная терриконами медеплавильная родина и детские страшные истории о самособирающихся заводах и свалках изработанной техники, тайком производящих что-то неведомое. Подросток вынырнул из почтительного. ужаса и, чтобы не мешать конвейерам оживать, заторопился за уплывающими вдаль белыми фигурами.
Столовая была похожа на концертный зал, такой, как в телевизоре перед праздником — зеркала, люстры, домашние цветы в гнутой керамике и в буфете разнообразное сладкое множество. Некоторые халатики сворачивали за пирожными, но основная очередь занесла его за существенным, и определила в своем хвосте. Над запахами общественного питания мяукал о надеждах и разлуках голос Пугачевой, халатики остановили струение, заговорили и захихикали человеческими голосами и сразу превратились в непохожих женщин. Они с любопытством рассматривали подростка и делали между собой плохо слышные выводы. Потом вошли шумные фуфайки, наполненные уставшими и голодными мужчинами, и смущенный подросток пропустил их вперед, чтобы немного спрятаться от общественного внимания женщин.
Очередь продвигалась навстречу запаху тушеной капусты. Эпушки равномерно скользили сквозь воображение и не рассеялись, даже когда подросток увидел небрежно вылепленные котлеты. Вынырнуть из дымки движущихся дисков было невозможно, похожее случилось однажды в детстве, когда бабушка впервые повела его в лес за грибами. Грибов оказалось так много, что трудно было от бабушки не отставать, он, потрясенный грибным изобилием, собирая все особенно яркое и в крапинку, семенил где-то сбоку, а когда сближался с бабушкиным телом, то обилие оказывалось еще больше, и мальчик сразу уверился, что бабушка как-то особенно слышит, а грибы из-под листьев ей нетерпеливо попискивают, сами прыгают в руки и уплотняются в корзине. Те, в которые уже вселились всякие шевелящиеся маленькие существа, бабушка, удобно уложив губкой вниз на землю, возвращала лесу, а внуку объяснила, что из них должны высыпаться семена, и на следующий год отсюда побегут под другие деревья грибные кольца из говорушек и рядовок. Бабушка называла грибы, чтобы он запомнил, а он прижимал к ушам говорушки и все ждал, когда они что-нибудь скажут. Дома бабушка выбросила из его корзины все яркое и в крапинку, а он с недоумением смотрел, как на стенах, комоде и даже на самой бабушке стремительно вырастают все те грибы, которые он успел сегодня увидеть. Грибы не исчезали, даже когда он зажмуривался или пытался объяснить бабушке, что мухоморы тоже нужны, потому что похожи на сказочные теремки с красными маковками; они не исчезли, когда он ужинал и гладил Каплю, тарахтящую громче холодильника. Он испуганно побежал спать, а грибы переселились прямо на потолок и оттуда одуряюще пахли. Он видел их все сразу и каждый отдельно, в окружении их персональных травинок, улиток и прилипших листиков. Он придумал зажмуриться на всю ночь, но грибы стали только ярче, и все их множество просочилось в сон и мерещилось до утра.
Теперь вместо грибов маячили эпушки. Чтобы куда-нибудь их убрать, подросток начал мысленно складывать их в корзину. Угловатая масса обтянулась плетением, дно корзинки лопнуло, и эпушки, царапаясь и отламывая друг у друга звукосниматели, с грохотом выпали. Пришлось вместо корзины складывать их в большое корыто, там для железа тоже было тесно, и оно громоздилось, толкаясь краями, и нужно было придумать для него иную емкость, и он стал придумывать, но тут его кто-то подтолкнул к столовской стойке, и он очнулся от дремотного состояния, чувствуя себя немного больным. Рассматривая противень с котлетами, он всё пытался представить, что же чудится уставшей поварихе — неужели эти бесконечные прожаренные, непрожаренные и подгоревшие ряды? А продавцам в овощных магазинах — неужели похожие всеобщие морковки? А если это фабрика галстуков или вазочек? Все-таки котлеты и морковки случаются и неодинаковые, а в мире вещей вся ближняя родня неотличима. Вазочки предназначены для разнообразия быта, но выходит, чтобы разнообразить сто бытов, нужно сто одинаковых вазочек? Завтрашние котлеты все-таки будут чем-то не похожи на сегодняшние, а неизменные эпушки останутся металлическими, тяжелыми и серого цвета. Мир по-разному сотканный, из вчерашнего живого, как котлеты или морковь, и из того, что еще не жило, размножался по-разному, и в этом чудилась загадка, не поддающая разрешению: математика вещей, созданных человеком, была совсем не равна математике человека.
Он взял со стойки несколько тарелок, стараясь, чтобы все было ярким и друг другу красиво соответствовало. Получилось здорово — тертая бордовая свекла, красный борщ и розовая ветчина, и еще сок — вишневый, чтоб уж совсем празднично и непохоже на конвейер. Он с уважением употребил все малиновое и вернулся к производству, дважды по дороге заблудившись.
Прямоугольный лифт уже меланхолично выдвигал прежние бесчисленные металлические диски. Они никак не изменились, пока подросток обедал, и теперь если и напоминали грибы, то только переросшие и затвердевшие, но он все равно старался принимать их в руки бережно. Из разговора около котлет он понял, что диски нужны для «Аккордов-моно» и «Аккордов-стерео». И моно и стерео он видел в радиомагазине — непритязательными проигрывателями никто не интересовался.
Теперь вместо грибов маячили эпушки. Чтобы куда-нибудь их убрать, подросток начал мысленно складывать их в корзину. Угловатая масса обтянулась плетением, дно корзинки лопнуло, и эпушки, царапаясь и отламывая друг у друга звукосниматели, с грохотом выпали. Пришлось вместо корзины складывать их в большое корыто, там для железа тоже было тесно, и оно громоздилось, толкаясь краями, и нужно было придумать для него иную емкость, и он стал придумывать, но тут его кто-то подтолкнул к столовской стойке, и он очнулся от дремотного состояния, чувствуя себя немного больным. Рассматривая противень с котлетами, он всё пытался представить, что же чудится уставшей поварихе — неужели эти бесконечные прожаренные, непрожаренные и подгоревшие ряды? А продавцам в овощных магазинах — неужели похожие всеобщие морковки? А если это фабрика галстуков или вазочек? Все-таки котлеты и морковки случаются и неодинаковые, а в мире вещей вся ближняя родня неотличима. Вазочки предназначены для разнообразия быта, но выходит, чтобы разнообразить сто бытов, нужно сто одинаковых вазочек? Завтрашние котлеты все-таки будут чем-то не похожи на сегодняшние, а неизменные эпушки останутся металлическими, тяжелыми и серого цвета. Мир по-разному сотканный, из вчерашнего живого, как котлеты или морковь, и из того, что еще не жило, размножался по-разному, и в этом чудилась загадка, не поддающая разрешению: математика вещей, созданных человеком, была совсем не равна математике человека.
Он взял со стойки несколько тарелок, стараясь, чтобы все было ярким и друг другу красиво соответствовало. Получилось здорово — тертая бордовая свекла, красный борщ и розовая ветчина, и еще сок — вишневый, чтоб уж совсем празднично и непохоже на конвейер. Он с уважением употребил все малиновое и вернулся к производству, дважды по дороге заблудившись.
Прямоугольный лифт уже меланхолично выдвигал прежние бесчисленные металлические диски. Они никак не изменились, пока подросток обедал, и теперь если и напоминали грибы, то только переросшие и затвердевшие, но он все равно старался принимать их в руки бережно. Из разговора около котлет он понял, что диски нужны для «Аккордов-моно» и «Аккордов-стерео». И моно и стерео он видел в радиомагазине — непритязательными проигрывателями никто не интересовался.
Овалы конвейерных лент двигались в противоположных направлениях: по горизонтали — с участка на участок и по вертикали — с этажа на этаж. Весь Завод вдруг представился гигантской вязальной машиной, которая соединяет овалы в петли, а петли в целое. Заранее уважая Завод как великий объем, скопивший в себе человеческий труд, подросток ожидал от него умных закономерностей и необходимых вещей, которые могли способствовать покою и благополучию человечества. Было странно, что из такого сложного заводского организма возникают не слишком необходимые моно и стерео, не пользующиеся спросом.
Текли, вздрагивая, транспортеры. Фигуры людей казались неподвижными, и вдруг возникло ощущение давления на реальность откуда-то извне, из тех сумеречных пространств, которые порождают сны. Всё видимое исказилось на долю мгновенья в невидимое и как бы понятное: люди превратились в оборудование Завода, а оживленные движением конвейеры обрели самостоятельную волю. Транспортеры задвигались вполне обособленно от человека, потому что человек позволял участвовать в производстве только своим малозаметным пальцам, а разум оставлял посторонним. Подросток испугался такой перевернутости и в пятнадцатиминутный перерыв захотел убедиться в том, что люди здесь действительно живые, разговаривающие и теплые. Устав участвовать в изначале труда, он захотел убедиться, что из непонятных частей люди все-таки создают что-то нормальное и законченное.
Он двинулся вдоль конвейера, заворожился работой белых халатиков и не заметил, как кончился перекур. Участие халатиков — каждого халатика в отдельности — в общем деле разграничивалось двадцатью секундами: кто-то должен был в строго обрезанный с двух сторон миг вкрутить три гайки, кто-то — припаять два крохотных сопротивления, кто-то вживлял в квадратный бок проигрывателя регуляторы громкости, еще кто-то в этот всеобщий одновременный миг делал несколько мазков зеленой краской по винтам, а рядом соседние пальцы мазали по тем же винтам красным и вкручивали аккуратную крохотную лампочку. Миниатюрная лампочка ему понравилась, потому что напомнила новогодние елки и мамин уют — мама бы обрадовалась такой уменьшенности и сумела бы найти ей применение. Еще больше понравилась отвертка с длинным спиральным стволом, который, стремительно ускоряясь, вращался при нажиме и почти совсем исчезал в рукоятке. Это приспособление показалось необыкновенно остроумным. Он прошел до конца транспортера и решил, что если в конвейере, как в остроумной отвертке, что-нибудь изменить, то вполне можно будет обойтись и без дополняющих человеческих пальцев. Пальцы для вещи и транспортера были промежуточными, они красили, паяли, вкручивали. Вещь и конвейер образовали тайный союз. Транспортер оказывался умнее пальцев — с него в итоге сходила целая законченная вещь, а пальцам в течение двадцати секунд оставалось вникать лишь в скромные частности.
Текли, вздрагивая, транспортеры. Фигуры людей казались неподвижными, и вдруг возникло ощущение давления на реальность откуда-то извне, из тех сумеречных пространств, которые порождают сны. Всё видимое исказилось на долю мгновенья в невидимое и как бы понятное: люди превратились в оборудование Завода, а оживленные движением конвейеры обрели самостоятельную волю. Транспортеры задвигались вполне обособленно от человека, потому что человек позволял участвовать в производстве только своим малозаметным пальцам, а разум оставлял посторонним. Подросток испугался такой перевернутости и в пятнадцатиминутный перерыв захотел убедиться в том, что люди здесь действительно живые, разговаривающие и теплые. Устав участвовать в изначале труда, он захотел убедиться, что из непонятных частей люди все-таки создают что-то нормальное и законченное.
Он двинулся вдоль конвейера, заворожился работой белых халатиков и не заметил, как кончился перекур. Участие халатиков — каждого халатика в отдельности — в общем деле разграничивалось двадцатью секундами: кто-то должен был в строго обрезанный с двух сторон миг вкрутить три гайки, кто-то — припаять два крохотных сопротивления, кто-то вживлял в квадратный бок проигрывателя регуляторы громкости, еще кто-то в этот всеобщий одновременный миг делал несколько мазков зеленой краской по винтам, а рядом соседние пальцы мазали по тем же винтам красным и вкручивали аккуратную крохотную лампочку. Миниатюрная лампочка ему понравилась, потому что напомнила новогодние елки и мамин уют — мама бы обрадовалась такой уменьшенности и сумела бы найти ей применение. Еще больше понравилась отвертка с длинным спиральным стволом, который, стремительно ускоряясь, вращался при нажиме и почти совсем исчезал в рукоятке. Это приспособление показалось необыкновенно остроумным. Он прошел до конца транспортера и решил, что если в конвейере, как в остроумной отвертке, что-нибудь изменить, то вполне можно будет обойтись и без дополняющих человеческих пальцев. Пальцы для вещи и транспортера были промежуточными, они красили, паяли, вкручивали. Вещь и конвейер образовали тайный союз. Транспортер оказывался умнее пальцев — с него в итоге сходила целая законченная вещь, а пальцам в течение двадцати секунд оставалось вникать лишь в скромные частности.
Подросток остановился около молодых стремительных рук и спросил, могут ли они починить собственный «аккорд», если он испортится. Руки чуть дрогнули, нарушив неизбежный внутренний ритм работы, и удивились веселым голосом:
— Людк, глянь-ка, тут к нам почти мужик! Ты как — насовсем или потрепаться? — Слова, в такт ничуть не тормозящим пальцам, выскакивали такие же стремительные.
— Я спросить, про «Аккорд», если испортится.
— Откуда ты взялся, женишок?
Обращение подростка смутило, но он понял, что пальцы так шутят и злого ничего ему не хотят, никто ж тут не знает, что он не никому не жених, а просто Хлястик.
— Я тут тоже... — Подросток чуть не сказал «работаю», но то, что он делал, было неудобно всерьез называть работой, и он объяснил: — Ставлю. Эпушки.
— У меня «Вега»! — утвердили себя женские пальцы.
— Вега? — не сразу понял подросток.
— Стерео, экспортный вариант!
— «Вега» — это имя, да? У проигрывателя? — Пальцы хихикнули. Пальцы, вкручивавшие винты, явно гордились тем, что причастны к экспортному варианту.
Подросток уточнил:
— А если «Аккорд»?
— Зачем мне гроб! — возмутились пальцы. — Я пластинки импортной мастикой чищу, в них смотреться можно, как в зеркало, а ты — «Аккорд»! Чумовой! Да на нем через месяц масло сбивать! — Пальцы на миг замедлились. — Ты что, новенький?
Подросток неловко кивнул. Пальцы посочувствовали, стремительно прикручивая к чему-то квадратному что-то резиновое:
— Готовьсь, чумовой, ухайдакают тебя. На нашем участке одни бабы. Заездят. Мужики у всех скучные дотла, вот и кажется, что где-то есть веселее. Ты веселый?
— Не знаю. Другим со мной не весело. У меня юмор с первого раза не происходит, — признался подросток.
— Ну-у... Чума! Хана тебе, женишок. Лучше просись на разгрузку, там какие-никакие, а все ж мужики, своего не тронут.
— А если все-таки «Аккорд», а не «Вега», и сломается? — настаивал на своем подросток.
— Ну, если этот винт, то — поправимо.
— А когда не этот, а который внутри?
— Тогда — ресницы метелкой и к киповцам, лапшу на уши или червонец в лапу — вкрутят, наладят — бегом побежит.
Про лапшу подросток усвоил еще в общаге, а про киповцев догадался сам — те, которые, наверно, все чинят. Но по-прежнему неясно — пальцы собирают, но отдельно от конвейера ничего почему-то не могут. Поверить в такое несовершенство он сразу не решился, поэтому спросил снова:
— А самому?
— Не выйдет, — заверили пальцы. — Мы из готовых блоков собираем. А что там где — это на других участках. Я могу шильдик поставить или винт законтрить, на участке плат — сопротивления ляпают, а для меня эти платы — блестит, и ладно, лишь бы винты входили и дырки совпадали. Специализация: они до пенсии паяют, мы до пенсии свинчиваем. Всё ясно, женишок?
Подросток задумался. Полгода совправа, политэкономии и техники безопасности, немножко уметь паять, пользоваться отверткой, еще материаловедение и электричество, — а получилось, что придется до какой-то далекой пенсии каждый день привинчивать тысячу раз один и тот же регулятор громкости.
— А такие, чтоб всё нужное — сами, бывают? — спросил он.
— Случаются, — охотно подтвердили пальцы. — Среди мужиков, понятно. И техникумовские радиомонтажники тоже. Но те все в мастера норовят, а мастером год пробудешь — потом хоть завхозом на рынок, школа жизни будь здоров, а на радиознания у них сразу аллергия. А кто не слишком забывчивый, но еще не руководит — подрабатывает, чинит кому чего. Инструмент, в основном. Отверточка — видал? На складе не меняют, достать негде, а сломаешь — пятнадцать рэ не моргнув вычтут, так мы за дешевше приспособились. А так уметь на нос по пять операций — предел, да и те незачем, а то загонят в передовики, до смерти не выдохнешь. Уметь лишнее дураков нет.
— Людк, глянь-ка, тут к нам почти мужик! Ты как — насовсем или потрепаться? — Слова, в такт ничуть не тормозящим пальцам, выскакивали такие же стремительные.
— Я спросить, про «Аккорд», если испортится.
— Откуда ты взялся, женишок?
Обращение подростка смутило, но он понял, что пальцы так шутят и злого ничего ему не хотят, никто ж тут не знает, что он не никому не жених, а просто Хлястик.
— Я тут тоже... — Подросток чуть не сказал «работаю», но то, что он делал, было неудобно всерьез называть работой, и он объяснил: — Ставлю. Эпушки.
— У меня «Вега»! — утвердили себя женские пальцы.
— Вега? — не сразу понял подросток.
— Стерео, экспортный вариант!
— «Вега» — это имя, да? У проигрывателя? — Пальцы хихикнули. Пальцы, вкручивавшие винты, явно гордились тем, что причастны к экспортному варианту.
Подросток уточнил:
— А если «Аккорд»?
— Зачем мне гроб! — возмутились пальцы. — Я пластинки импортной мастикой чищу, в них смотреться можно, как в зеркало, а ты — «Аккорд»! Чумовой! Да на нем через месяц масло сбивать! — Пальцы на миг замедлились. — Ты что, новенький?
Подросток неловко кивнул. Пальцы посочувствовали, стремительно прикручивая к чему-то квадратному что-то резиновое:
— Готовьсь, чумовой, ухайдакают тебя. На нашем участке одни бабы. Заездят. Мужики у всех скучные дотла, вот и кажется, что где-то есть веселее. Ты веселый?
— Не знаю. Другим со мной не весело. У меня юмор с первого раза не происходит, — признался подросток.
— Ну-у... Чума! Хана тебе, женишок. Лучше просись на разгрузку, там какие-никакие, а все ж мужики, своего не тронут.
— А если все-таки «Аккорд», а не «Вега», и сломается? — настаивал на своем подросток.
— Ну, если этот винт, то — поправимо.
— А когда не этот, а который внутри?
— Тогда — ресницы метелкой и к киповцам, лапшу на уши или червонец в лапу — вкрутят, наладят — бегом побежит.
Про лапшу подросток усвоил еще в общаге, а про киповцев догадался сам — те, которые, наверно, все чинят. Но по-прежнему неясно — пальцы собирают, но отдельно от конвейера ничего почему-то не могут. Поверить в такое несовершенство он сразу не решился, поэтому спросил снова:
— А самому?
— Не выйдет, — заверили пальцы. — Мы из готовых блоков собираем. А что там где — это на других участках. Я могу шильдик поставить или винт законтрить, на участке плат — сопротивления ляпают, а для меня эти платы — блестит, и ладно, лишь бы винты входили и дырки совпадали. Специализация: они до пенсии паяют, мы до пенсии свинчиваем. Всё ясно, женишок?
Подросток задумался. Полгода совправа, политэкономии и техники безопасности, немножко уметь паять, пользоваться отверткой, еще материаловедение и электричество, — а получилось, что придется до какой-то далекой пенсии каждый день привинчивать тысячу раз один и тот же регулятор громкости.
— А такие, чтоб всё нужное — сами, бывают? — спросил он.
— Случаются, — охотно подтвердили пальцы. — Среди мужиков, понятно. И техникумовские радиомонтажники тоже. Но те все в мастера норовят, а мастером год пробудешь — потом хоть завхозом на рынок, школа жизни будь здоров, а на радиознания у них сразу аллергия. А кто не слишком забывчивый, но еще не руководит — подрабатывает, чинит кому чего. Инструмент, в основном. Отверточка — видал? На складе не меняют, достать негде, а сломаешь — пятнадцать рэ не моргнув вычтут, так мы за дешевше приспособились. А так уметь на нос по пять операций — предел, да и те незачем, а то загонят в передовики, до смерти не выдохнешь. Уметь лишнее дураков нет.
Пальцы чуть отвлеклись, упустили какой-то винт, тут же на лету у пола поймали, успели вставить в гнездо, перевели дух и затараторили дальше:
— Людк, верно разъясняю?
С противоположной стороны кивнула косыночка в горошек:
— Учи его жить, учи. Ты ж ни одной штанины не пропустишь, пока жить не выучишь.
— А я виновата, что штаны только в столовке чавкают? Они ж мужики только пока жрут, а мне, может, снова замуж пора, а, Людк?
— Смотри, спугнешь стручка, — засмеялась косыночка. — Вон лупит глазами, теля годовалый.
Подросток не обиделся ни на замуж, ни на стручка, он понял, что халатикам просто хочется отвлечься от надоевших движений, как ему от эпушек, а тут как раз он. Но ему было интересно не про замуж, а про конвейер, и он опять спросил:
— Разве уметь лишнее — плохо?
— Начальство заездит! Испечет из тебя затычку на случай авралов, оно у нас умное. Ему бы оборудование давно сменить, дома небось мебель трижды обновило, так вместо к энтузиазму призывает, а это топливо давно в дефиците. А то еще — на повышение квалификации! И тут же — общественную нагрузочку — не зря, мол, квалифицируем, организуй, мол, восемь часов в фонд озеленения! Тут тебя твои же и сожрут. Верно, Людк, разъясняю?
— Сожрем, — подтвердили горошки.
— Так что, — подытожили разговорчивые пальцы, — не высовывайся, а если уж мученик, или сознательный шибко, то лучше двигай отсюда в другое место, где за справедливость еще и хвалят.
— Я, наверно, мученик, — грустно понял подросток, а пальцы засмеялись:
— А болтаешь, что без юмора! Ты, гляжу, еще не больно-то работал?
— Нет, — смутился подросток. Признаваться в этом перед веселыми пальцами и косыночкой было неловко. — Но буду, — пообещал он.
— Тогда слушай ликбез: начальство за справедливость не полюбит, ему план нужен, а не мигрень по ночам. Оборудование — труха, скрипит, качается и даже останавливается. Следовательно, что? А, Людк?
— Ночные! — бодро отреагировали горошки.
— Верно! Каждый месяц. По три-четыре смены. Плюс черные субботы. Что, не знаешь, что такое черные субботы? Не горюй, узнаешь! И конвейер — не по двадцать секунд, а по десять, отпадешь после смены — в пальцах пищит... Да еще после полуночи!
— А если починить? Чтоб не в ночь, а днем?
— Починить! А, Людк? Слышишь, чего чумовой-то говорит, а? Да пенсионный он, конвейер!
— Тогда объяснить кому-нибудь главному, что он пенсионный.
— А если кто-нибудь знает? Если ему невыгодно цех останавливать? А если нам за ночные вдвое платят, да еще из премиального фонда для поощрения по десятке? А? И что? Справедливость никому не выгодна, раз! Мученика свои же и запрезирают — либо жить не умеет, либо выслуживается. Два! Три — на дураках воду возят. А четвертое — ОТК. Когда очень надо — бац! — любую норму как брак вернет, а акт на всю бригаду. Тут все, туши свет — живьем закопают, раз премия горит. Верно, Людк?
— Закопаем, закопаем, — одобрили горошки.
— Ты, штанина, вникай! Она два года бригадирила, забыла сколько детей, муж развелся, сама в нервное на месяц! Во, карьера! — веселились пальцы.
— Ты мужика моего не трепи, а то я те устрою карьеру! Он, может, вернуться желает, а ты мне репутацию портишь! — возмутились горошки.
— Да ладно, Людк, не шуми, и про мужа знаем, и про немужа. Я ж мученика перевоспитываю — ему тут работать! А лучше не тут, а на кабельном, у них сделка. Свой стол у каждого, а коли свободный найдется, когда болен кто или там в декрете, — паши вторую смену, а желаешь с комфортом — бери на дом. Есть такие, что по двести процентов дают, только подпольно, чтоб начальство не узнало, а то расценки срежет. Но есть которые и до ста не тянут — нужный народ, им мастер в наряд чужую продукцию закрывает. Разницу за перевыполнение — тому, кто поделился, премию — отстающему, чтоб бригаду не позорил, а мастеру за организацию равенства и справедливости с отстающего носа по десятке. И все довольны, мастер сытый, бригада передовая. Нам бы так, а, Людк?
— Добрешешься, гляди.
— А то никто не знает! Думаешь, этот чумовой — лазутчик? Да задумчивый он! Людк, а я все рычаги перечислила? Насчет справедливости?
— Отпуск. Путевки. Квартира. Детсад. Пионерлагерь.
— Во, видал? Телеграф! Это у нее бригадирская отрыжка. А если б повыше взлетела — морзянку б освоила!
— Отвянь по-хорошему! — всерьез озлились горошки, из них выглянуло настороженное сердитое лицо. Подросток, чтобы халатики не поссорились, быстро спросил:
— И это всегда?
— Людк, верно разъясняю?
С противоположной стороны кивнула косыночка в горошек:
— Учи его жить, учи. Ты ж ни одной штанины не пропустишь, пока жить не выучишь.
— А я виновата, что штаны только в столовке чавкают? Они ж мужики только пока жрут, а мне, может, снова замуж пора, а, Людк?
— Смотри, спугнешь стручка, — засмеялась косыночка. — Вон лупит глазами, теля годовалый.
Подросток не обиделся ни на замуж, ни на стручка, он понял, что халатикам просто хочется отвлечься от надоевших движений, как ему от эпушек, а тут как раз он. Но ему было интересно не про замуж, а про конвейер, и он опять спросил:
— Разве уметь лишнее — плохо?
— Начальство заездит! Испечет из тебя затычку на случай авралов, оно у нас умное. Ему бы оборудование давно сменить, дома небось мебель трижды обновило, так вместо к энтузиазму призывает, а это топливо давно в дефиците. А то еще — на повышение квалификации! И тут же — общественную нагрузочку — не зря, мол, квалифицируем, организуй, мол, восемь часов в фонд озеленения! Тут тебя твои же и сожрут. Верно, Людк, разъясняю?
— Сожрем, — подтвердили горошки.
— Так что, — подытожили разговорчивые пальцы, — не высовывайся, а если уж мученик, или сознательный шибко, то лучше двигай отсюда в другое место, где за справедливость еще и хвалят.
— Я, наверно, мученик, — грустно понял подросток, а пальцы засмеялись:
— А болтаешь, что без юмора! Ты, гляжу, еще не больно-то работал?
— Нет, — смутился подросток. Признаваться в этом перед веселыми пальцами и косыночкой было неловко. — Но буду, — пообещал он.
— Тогда слушай ликбез: начальство за справедливость не полюбит, ему план нужен, а не мигрень по ночам. Оборудование — труха, скрипит, качается и даже останавливается. Следовательно, что? А, Людк?
— Ночные! — бодро отреагировали горошки.
— Верно! Каждый месяц. По три-четыре смены. Плюс черные субботы. Что, не знаешь, что такое черные субботы? Не горюй, узнаешь! И конвейер — не по двадцать секунд, а по десять, отпадешь после смены — в пальцах пищит... Да еще после полуночи!
— А если починить? Чтоб не в ночь, а днем?
— Починить! А, Людк? Слышишь, чего чумовой-то говорит, а? Да пенсионный он, конвейер!
— Тогда объяснить кому-нибудь главному, что он пенсионный.
— А если кто-нибудь знает? Если ему невыгодно цех останавливать? А если нам за ночные вдвое платят, да еще из премиального фонда для поощрения по десятке? А? И что? Справедливость никому не выгодна, раз! Мученика свои же и запрезирают — либо жить не умеет, либо выслуживается. Два! Три — на дураках воду возят. А четвертое — ОТК. Когда очень надо — бац! — любую норму как брак вернет, а акт на всю бригаду. Тут все, туши свет — живьем закопают, раз премия горит. Верно, Людк?
— Закопаем, закопаем, — одобрили горошки.
— Ты, штанина, вникай! Она два года бригадирила, забыла сколько детей, муж развелся, сама в нервное на месяц! Во, карьера! — веселились пальцы.
— Ты мужика моего не трепи, а то я те устрою карьеру! Он, может, вернуться желает, а ты мне репутацию портишь! — возмутились горошки.
— Да ладно, Людк, не шуми, и про мужа знаем, и про немужа. Я ж мученика перевоспитываю — ему тут работать! А лучше не тут, а на кабельном, у них сделка. Свой стол у каждого, а коли свободный найдется, когда болен кто или там в декрете, — паши вторую смену, а желаешь с комфортом — бери на дом. Есть такие, что по двести процентов дают, только подпольно, чтоб начальство не узнало, а то расценки срежет. Но есть которые и до ста не тянут — нужный народ, им мастер в наряд чужую продукцию закрывает. Разницу за перевыполнение — тому, кто поделился, премию — отстающему, чтоб бригаду не позорил, а мастеру за организацию равенства и справедливости с отстающего носа по десятке. И все довольны, мастер сытый, бригада передовая. Нам бы так, а, Людк?
— Добрешешься, гляди.
— А то никто не знает! Думаешь, этот чумовой — лазутчик? Да задумчивый он! Людк, а я все рычаги перечислила? Насчет справедливости?
— Отпуск. Путевки. Квартира. Детсад. Пионерлагерь.
— Во, видал? Телеграф! Это у нее бригадирская отрыжка. А если б повыше взлетела — морзянку б освоила!
— Отвянь по-хорошему! — всерьез озлились горошки, из них выглянуло настороженное сердитое лицо. Подросток, чтобы халатики не поссорились, быстро спросил:
— И это всегда?
— Что?
— Ну, только винты или только лампочки?
— А руки сами делают. Привычка. И сноровка, конечно. Это из-за спины кажется, что одна лампочка и два винта — легко будто бы. Один и два по две тыщи за смену — не каждый сможет, в конце месяца и свихнуться можно, хорошо — ОТК в ночную дремлет. В наших гробах ни одного докрученного винта нет. Ты проигрыватель еще не купил?
— Нет.
— И не покупай, особенно концемесячный или квартальный. Наши, прежде чем чего купить, паспорт с датой выпуска требуют — на заводе дураков не осталось. Людка вон курей покупает — накладную требует. Из чьих яиц, спрашивает, вылупились, сколько прожили и когда завезены. А то еще и родословную — чем кормили папу с мамой. Спрашиваешь, Людк?
— Во, брёха! А я виновата, что яичница ацетоном пахнет?
— Ага, ей теперь в магазине — точь-в-точь, всё по нормам, сдачу до копеечки и продавщица стелется: «Не проверяйте, мы ж вас помним!» Она такая дрессированная, Людк, оттого, что ты бригадирила?
— Оттого, что я нервная!
— А ты, штанина, нервный? — не умолкали пальцы. — Если кто медлительный или псих — лучше дуй в другое место, а то бригаду без премии оставят, у нас таких быстро выдворяют. Ты какой?
— Еще не знаю. Только сегодня мне кажется, что живое делать лучше.
— Живое? — удивились пальцы и захихикали: — Живое после свадьбы положено!
— Я не про это, я про зверей или картошку — про то, что уж точно всем нужно.
— Тут тебе не ферма, а специализация! — оскорбились почему-то горошки.
Подросток уважительно и осторожно поинтересовался:
— Вам нравится?
— Думаешь, в навозе лучше? Мне картошка и дома опротивела! Мать с огородом в деревне — на все стороны радикулит, руки — каждая в морской узел, смотреть тошно! А здесь — в любую погоду умеренный климат, от и до, и зарплата! И женсовет вдоль конвейера — как детей и мужей воспитывать... Сплошная солидарность, пока наряды закрывать не начнут!
Подросток с трудом отклеил взгляд от пальцев, в которых тоненько взвизгивала винтовая отвертка, и решился наконец посмотреть на остальное тело. Тело было уютное и ладное, как вышитая маленькая подушечка, с головкой в беленьком, головка была украшена миловидным гладким личиком, всякого женского было много, но чего-то человеческого недоставало. Он внимательно всматривался то в пальцы, то в личико и понял, что пальцы живут отдельной от кудрявой под косынкой головки напряженной жизнью: быстро-быстро-быстро, догнать, не упустить, жало отвертки в шлиц, повернуть, отвертка взвизгнула и не заикнулась, мазнуть кисточкой, отлично, снова — не отстать, лучше обогнать, а то придется нажимать красную кнопку под конвейером, рядом торопят чужие пальцы, у них тоже ритм, они тоже стремительные, ругают, матерят, нервничают; стремительность — главное, нужно держать премию и квартальные, а медленное будет потом, дома, стирка в привычном быстром ритме и для вздрагивающих в вечном тике пальцев — невесомый отдых в пухе детских волос, а до этого — изнуряющая тяжесть сеток, в трамвай, час пик, кости по диагоналям, там не нужно быстро, там нужно цепко и упрямо, а потом игра в работу — вязание, кудрявая головка так любит вязать, но в пальцах опять вздрагивает нервами тик, а потом все тело спит мертвым сном, а пальцы и во сне вздрагивают — быстрее, быстрее, быстрее...
— Ну, только винты или только лампочки?
— А руки сами делают. Привычка. И сноровка, конечно. Это из-за спины кажется, что одна лампочка и два винта — легко будто бы. Один и два по две тыщи за смену — не каждый сможет, в конце месяца и свихнуться можно, хорошо — ОТК в ночную дремлет. В наших гробах ни одного докрученного винта нет. Ты проигрыватель еще не купил?
— Нет.
— И не покупай, особенно концемесячный или квартальный. Наши, прежде чем чего купить, паспорт с датой выпуска требуют — на заводе дураков не осталось. Людка вон курей покупает — накладную требует. Из чьих яиц, спрашивает, вылупились, сколько прожили и когда завезены. А то еще и родословную — чем кормили папу с мамой. Спрашиваешь, Людк?
— Во, брёха! А я виновата, что яичница ацетоном пахнет?
— Ага, ей теперь в магазине — точь-в-точь, всё по нормам, сдачу до копеечки и продавщица стелется: «Не проверяйте, мы ж вас помним!» Она такая дрессированная, Людк, оттого, что ты бригадирила?
— Оттого, что я нервная!
— А ты, штанина, нервный? — не умолкали пальцы. — Если кто медлительный или псих — лучше дуй в другое место, а то бригаду без премии оставят, у нас таких быстро выдворяют. Ты какой?
— Еще не знаю. Только сегодня мне кажется, что живое делать лучше.
— Живое? — удивились пальцы и захихикали: — Живое после свадьбы положено!
— Я не про это, я про зверей или картошку — про то, что уж точно всем нужно.
— Тут тебе не ферма, а специализация! — оскорбились почему-то горошки.
Подросток уважительно и осторожно поинтересовался:
— Вам нравится?
— Думаешь, в навозе лучше? Мне картошка и дома опротивела! Мать с огородом в деревне — на все стороны радикулит, руки — каждая в морской узел, смотреть тошно! А здесь — в любую погоду умеренный климат, от и до, и зарплата! И женсовет вдоль конвейера — как детей и мужей воспитывать... Сплошная солидарность, пока наряды закрывать не начнут!
Подросток с трудом отклеил взгляд от пальцев, в которых тоненько взвизгивала винтовая отвертка, и решился наконец посмотреть на остальное тело. Тело было уютное и ладное, как вышитая маленькая подушечка, с головкой в беленьком, головка была украшена миловидным гладким личиком, всякого женского было много, но чего-то человеческого недоставало. Он внимательно всматривался то в пальцы, то в личико и понял, что пальцы живут отдельной от кудрявой под косынкой головки напряженной жизнью: быстро-быстро-быстро, догнать, не упустить, жало отвертки в шлиц, повернуть, отвертка взвизгнула и не заикнулась, мазнуть кисточкой, отлично, снова — не отстать, лучше обогнать, а то придется нажимать красную кнопку под конвейером, рядом торопят чужие пальцы, у них тоже ритм, они тоже стремительные, ругают, матерят, нервничают; стремительность — главное, нужно держать премию и квартальные, а медленное будет потом, дома, стирка в привычном быстром ритме и для вздрагивающих в вечном тике пальцев — невесомый отдых в пухе детских волос, а до этого — изнуряющая тяжесть сеток, в трамвай, час пик, кости по диагоналям, там не нужно быстро, там нужно цепко и упрямо, а потом игра в работу — вязание, кудрявая головка так любит вязать, но в пальцах опять вздрагивает нервами тик, а потом все тело спит мертвым сном, а пальцы и во сне вздрагивают — быстрее, быстрее, быстрее...
Промах — указательный неточно лег на отвертку, безымянный вынужден делать его работу, указательному стыдно, он хочет исправиться и промахивается снова, остальные помогают, аврал, еще усилие, темп, вот уже всё, уже норма, между пальцами двух рук полное понимание и взаимопомощь.
А вокруг личика кокетливое беленькое, накрахмаленное, совсем другая, посторонняя пальцам, жизнь. Лицо хочет себя украсить, съесть любимое пирожное и, пока приболевшая подруга посидит с ребенком, посетить заводскую дискотеку или забежать на индийский фильм, где никаких конвейеров, мастеров и поквартальных, а зато кругом полная любовь, для которой все цветы, все бананы и все условия.
Неравенство внутри одного человеческого тела — волевые умеющие пальцы и пустое от труда женское лицо.
Пока он с помощью косыночек познавал производство, его, оказывается, искали, чтобы вернуть лифту с эпушками. Суровая женщина обругала и отправила на место, а там очень раздраженный человек, кидавший эпушки вместо него, обругал еще раз точно так же, только мужским голосом, и снова потянулись бесконечные серо-болотные диски.
Подросток, перекладывая металлические блины, пытался присмотреться к собственным пальцам — пальцы уже научились экономно приспосабливаться, чтобы не очень уставать и ничему не вредить, подросток наблюдал за ними с удивлением, подозревая еще в какой-нибудь потаенной от тела самостоятельности. Оказались, что пальцы у него выносливые и цепкие, тяжелые эпушки раза четыре пытались выскочить, но руки ловко их задерживали и определяли на конвейер, и он поверил, что они соображают больше головы, и предоставил им работать, а сам задумался о постороннем.
Он попытался понять, зачем же его обучали разному, когда приходится, не ведая у вещи ни начала, ни конца, делать одно. Все его умения остались напрасными, и теперь трудно сообразить, для чего ему совокупный общественный продукт и помощь при переломах и пожарах, и за что он полгода получал стипендию — ставить вещи на конвейер может любой человек с улицы, и вряд ли что-нибудь изменилось бы, если бы на его человеческом месте оказался какой-нибудь подающий автомат. Здесь открывалась несправедливость. Всё было бы вполне оправданно и разумно, если бы человек состоял только из мускульной силы и пальцев, но тут в течение восьми рабочих часов пропадает думающая голова, которая в производственном процессе никак не участвует — конвейеру человеческий разум явно безразличен, он вообще мог бы обойтись без людей. Конвейер — механическое и неживое, наделенное живыми свойствами, — он поглощал, функционировал, двигался и даже выделял, — он существовал сам по себе, скользя вдоль принадлежащего ему работающего человечества.
Подростку стало жутко оттого, что неживое и немыслящее так упорно и неостановочно движется, захотелось его прекратить, но он решил, что жутко стало неправильно, потому что завод делает вещи для людей. Но было легко в этой зависимости запутаться, потому что лично он пока обходился в своей жизни без «Аккорда» и всякого другого конвейерного.
Он начал вспоминать магазины и думать, без чего же он не смог бы обойтись. Оказалось, что вполне возможно нормально жить без пилочек для ногтей в форме женской ноги, вешалок, похожих на драконьи зубы, брелоков, зеркального цвета железных заварочных чайников, деревянных расписных ложек, целлофановых фартучков, туфелек на каблучках для иголок, бесформенных кепок, значков, чеканок на стену, поздравляющих открыток, плакатов и телевизоров. Вещей, без которых жизнь не изменилась бы, оказывалось все больше и больше, и наконец в ряду необходимых остались только стены и крыша, потому что иногда случается зима, но если бы климат помягче, то можно бы и так, без отопления и крыш — ночью видны стали бы звезды, а днем небо приходило бы прямо в человеческое жилье. Ну, еще нужна одежда, чтоб удобная, теплая и необременительная, но не слишком много, потому что к множеству сложнее привязываться, это он сегодня уже догадался по эпушкам. Несправедливо любить что-то больше, а что-то меньше, и правильно оставаться только с тем, что любишь, а такого случается немного. Еще из вещей можно бы раскладушку, и постель тоже, и под раскладушкой чтоб ждала мохнатая дворняга, а на одеяле кошка учила бы котят радоваться жизни и мурлыкать, Еще хорошо бы деревянный некрашеный пол, как в раискином домике, и какой-нибудь стол с инструментами, а все остальное он, если захочет, сумеет придумать себе сам. Да, и еще окно, чтобы не упустить из жизни солнце, дождь и ветер и вообще всё происходящее, и чтобы в него заглядывали птицы и друзья.
А вокруг личика кокетливое беленькое, накрахмаленное, совсем другая, посторонняя пальцам, жизнь. Лицо хочет себя украсить, съесть любимое пирожное и, пока приболевшая подруга посидит с ребенком, посетить заводскую дискотеку или забежать на индийский фильм, где никаких конвейеров, мастеров и поквартальных, а зато кругом полная любовь, для которой все цветы, все бананы и все условия.
Неравенство внутри одного человеческого тела — волевые умеющие пальцы и пустое от труда женское лицо.
Пока он с помощью косыночек познавал производство, его, оказывается, искали, чтобы вернуть лифту с эпушками. Суровая женщина обругала и отправила на место, а там очень раздраженный человек, кидавший эпушки вместо него, обругал еще раз точно так же, только мужским голосом, и снова потянулись бесконечные серо-болотные диски.
Подросток, перекладывая металлические блины, пытался присмотреться к собственным пальцам — пальцы уже научились экономно приспосабливаться, чтобы не очень уставать и ничему не вредить, подросток наблюдал за ними с удивлением, подозревая еще в какой-нибудь потаенной от тела самостоятельности. Оказались, что пальцы у него выносливые и цепкие, тяжелые эпушки раза четыре пытались выскочить, но руки ловко их задерживали и определяли на конвейер, и он поверил, что они соображают больше головы, и предоставил им работать, а сам задумался о постороннем.
Он попытался понять, зачем же его обучали разному, когда приходится, не ведая у вещи ни начала, ни конца, делать одно. Все его умения остались напрасными, и теперь трудно сообразить, для чего ему совокупный общественный продукт и помощь при переломах и пожарах, и за что он полгода получал стипендию — ставить вещи на конвейер может любой человек с улицы, и вряд ли что-нибудь изменилось бы, если бы на его человеческом месте оказался какой-нибудь подающий автомат. Здесь открывалась несправедливость. Всё было бы вполне оправданно и разумно, если бы человек состоял только из мускульной силы и пальцев, но тут в течение восьми рабочих часов пропадает думающая голова, которая в производственном процессе никак не участвует — конвейеру человеческий разум явно безразличен, он вообще мог бы обойтись без людей. Конвейер — механическое и неживое, наделенное живыми свойствами, — он поглощал, функционировал, двигался и даже выделял, — он существовал сам по себе, скользя вдоль принадлежащего ему работающего человечества.
Подростку стало жутко оттого, что неживое и немыслящее так упорно и неостановочно движется, захотелось его прекратить, но он решил, что жутко стало неправильно, потому что завод делает вещи для людей. Но было легко в этой зависимости запутаться, потому что лично он пока обходился в своей жизни без «Аккорда» и всякого другого конвейерного.
Он начал вспоминать магазины и думать, без чего же он не смог бы обойтись. Оказалось, что вполне возможно нормально жить без пилочек для ногтей в форме женской ноги, вешалок, похожих на драконьи зубы, брелоков, зеркального цвета железных заварочных чайников, деревянных расписных ложек, целлофановых фартучков, туфелек на каблучках для иголок, бесформенных кепок, значков, чеканок на стену, поздравляющих открыток, плакатов и телевизоров. Вещей, без которых жизнь не изменилась бы, оказывалось все больше и больше, и наконец в ряду необходимых остались только стены и крыша, потому что иногда случается зима, но если бы климат помягче, то можно бы и так, без отопления и крыш — ночью видны стали бы звезды, а днем небо приходило бы прямо в человеческое жилье. Ну, еще нужна одежда, чтоб удобная, теплая и необременительная, но не слишком много, потому что к множеству сложнее привязываться, это он сегодня уже догадался по эпушкам. Несправедливо любить что-то больше, а что-то меньше, и правильно оставаться только с тем, что любишь, а такого случается немного. Еще из вещей можно бы раскладушку, и постель тоже, и под раскладушкой чтоб ждала мохнатая дворняга, а на одеяле кошка учила бы котят радоваться жизни и мурлыкать, Еще хорошо бы деревянный некрашеный пол, как в раискином домике, и какой-нибудь стол с инструментами, а все остальное он, если захочет, сумеет придумать себе сам. Да, и еще окно, чтобы не упустить из жизни солнце, дождь и ветер и вообще всё происходящее, и чтобы в него заглядывали птицы и друзья.
Оказалось, что человеку совсем не нужно столько, сколько производится всякого, потому что тогда получаются не вещи для человека, а человек для вещей, и хотя такое бывает даже красиво, как в импортном фильме про ненастоящую жизнь, но все-таки здесь душевная неправильность. Подросток вспомнил учительницу и маму — обе любили много ненужного и лишнего, их хотелось жалеть и успокаивать — такими они были беспомощными без многих вещей и так вещам доверялись. Он, конечно, понимает, что есть и нужное — здания, свет, ткани и всякое другое. Но очень трудно уловить грань между необходимым и лишним, особенно если лишнее существует всюду и стало привычкой. Но все-таки вещное множество неправильно влияет на доверчивых людей, создавая вокруг яркую неживую видимость. Если уж человеку нужно чем-то владеть, то пусть лучше собой, потому что тогда можно увидеть и успеть понять больше и большему в жизни обрадоваться.
В общаге после того урока Бороды, на который он потихоньку пробрался и с которого Борода его даже не выгнал, хотя и заметил, художники стали спорить о японском искусстве. Про искусство он понял плохо, но картинки ему понравились: там было много пустого красивого места, в котором, пока он смотрел на ветку или птицу, очень удобно рассредоточивалась его душа. Душу ничто не теснило и не торопило, и ей не хотелось покидать разреженный поющий простор. Художники забыли о картинках, потому что увлеклись легендами о японских роботах, а потом пришли к выводу, что там всё качественное, но много всяких иероглифов. А ему показалось, что люди, которые рисуют такие картинки, должны любить всё живое и всё неполированное, а по ночам никогда в своих домах не спотыкаться и ничем не греметь, потому что у них не мебель, а чистые стены, на которых сияет белой нетронутой бумагой мудрый покой без вещей. У них получается освобожденное время, и тогда можно придумывать странные стихи и создавать из ветвей букеты, похожие на музыку во сне. Наверное, у них наяву иногда случается тот Предел, который он раньше пытался настичь на бессильных человеческих крыльях. Он немного позавидовал этим умным и умелым людям и тайком помечтал увидеть когда-нибудь поющие в темных нишах ветви и страну немногих вещей.
Мысли о Японии закончились слишком рано, а конвейер остался, и всё убегал из-под его рук вглубь цеха. В голове зазвенела гулкая тяжесть. Подростку показалось, что рядом с каждой эпушкой он кладет на ленту и какую-нибудь свою мысль, и та тоже исчезает в невозвратность, где к ней что-то привинтят, что-нибудь подкрасят и законтрят, поставят штамп ОТК, и, может быть, она даже обрастет футляром и упаковкой и станет совсем неузнаваемой, займет место в универсаме, а он однажды подойдет к прилавку и решит, что и здесь, в футляре, — лишняя в мире вещь.
Он готов был уже броситься вдогонку конвейеру в поисках чего-нибудь похожего на ускользнувшие мысли, но появился мастер и объявил, что он как несовершеннолетний свое уже отработал и может уйти с завода на час раньше. В голосе мастера прозвучало явное сожаление. Мастер добавил, что отработал подросток неплохо, но с непривычки недисциплинированно, и за хорошее снабжение цеха эпушками получает сегодня пятерку с минусом по производственной практике. Подросток не уловил связи между конвейером и пятеркой, но, чтобы не тревожить занятого человека лишними вопросами и личными соображениями, согласился на всё сказанное. А вместо того, чтобы вернуться в общежитие и забыть всё производственное, он отправился искать у Завода конец или хотя бы начало.
В общаге после того урока Бороды, на который он потихоньку пробрался и с которого Борода его даже не выгнал, хотя и заметил, художники стали спорить о японском искусстве. Про искусство он понял плохо, но картинки ему понравились: там было много пустого красивого места, в котором, пока он смотрел на ветку или птицу, очень удобно рассредоточивалась его душа. Душу ничто не теснило и не торопило, и ей не хотелось покидать разреженный поющий простор. Художники забыли о картинках, потому что увлеклись легендами о японских роботах, а потом пришли к выводу, что там всё качественное, но много всяких иероглифов. А ему показалось, что люди, которые рисуют такие картинки, должны любить всё живое и всё неполированное, а по ночам никогда в своих домах не спотыкаться и ничем не греметь, потому что у них не мебель, а чистые стены, на которых сияет белой нетронутой бумагой мудрый покой без вещей. У них получается освобожденное время, и тогда можно придумывать странные стихи и создавать из ветвей букеты, похожие на музыку во сне. Наверное, у них наяву иногда случается тот Предел, который он раньше пытался настичь на бессильных человеческих крыльях. Он немного позавидовал этим умным и умелым людям и тайком помечтал увидеть когда-нибудь поющие в темных нишах ветви и страну немногих вещей.
Мысли о Японии закончились слишком рано, а конвейер остался, и всё убегал из-под его рук вглубь цеха. В голове зазвенела гулкая тяжесть. Подростку показалось, что рядом с каждой эпушкой он кладет на ленту и какую-нибудь свою мысль, и та тоже исчезает в невозвратность, где к ней что-то привинтят, что-нибудь подкрасят и законтрят, поставят штамп ОТК, и, может быть, она даже обрастет футляром и упаковкой и станет совсем неузнаваемой, займет место в универсаме, а он однажды подойдет к прилавку и решит, что и здесь, в футляре, — лишняя в мире вещь.
Он готов был уже броситься вдогонку конвейеру в поисках чего-нибудь похожего на ускользнувшие мысли, но появился мастер и объявил, что он как несовершеннолетний свое уже отработал и может уйти с завода на час раньше. В голосе мастера прозвучало явное сожаление. Мастер добавил, что отработал подросток неплохо, но с непривычки недисциплинированно, и за хорошее снабжение цеха эпушками получает сегодня пятерку с минусом по производственной практике. Подросток не уловил связи между конвейером и пятеркой, но, чтобы не тревожить занятого человека лишними вопросами и личными соображениями, согласился на всё сказанное. А вместо того, чтобы вернуться в общежитие и забыть всё производственное, он отправился искать у Завода конец или хотя бы начало.
Продолжение: Часть III. Глава 17.
