Рог Изобилия
И протянули ему камень
Часть III. Предел
© Татьяна Тайганова
19.
Его захотели понять, и за сегодня получилась польза хотя бы одному существу. Наверное, дворняга сумеет съесть опрокинувшиеся в грязь купола, не нанеся никому случайного оскорбления в автобусе. Подросток осторожно прижал к ладони пушистый, выдранный из шубы Пупка клок и помечтал, как наполнит его своими живыми токами, и тот постепенно разрастется, обретет положенные четыре лапы и все остальное, соскочит из кармана на землю и, внимательно запомнив материнское тепло человека, убежит в будущее. Возродившись в полноценное существо, он укоренится детенышами в жизнь и через них сохранит память о человечестве не только отвращающую, но и благодарную, и когда-нибудь это древнее воспоминание сбережет планете людей, добровольно отказавшихся от всевластия.
Клочок доверчиво приник к ладони, отражая в кожу человека их общее тепло. Подросток обрадовался, что какой-то частью оказался не полностью одинок, и мягко, не тревожа обрубленных шкурных границ, погладил присутствующее.
Тяжелое коричневое здание обезглавленной церкви напомнило отброшенный круглый хлеб, зачерствевший настолько, что даже жидкая весна не отсырила пыльной коросты горбушек, а насекомые не сумели в окаменевших порах выесть разрушения. Ржаная стена терпеливо держала мраморную доску, объяснявшую церковь как памятник архитектуры и прошлый век, охраняемый государством. Оргстекло надежно придавило над входом буквы, напоминавшие, что здесь расположен краеведческий музей. Пустую звонницу заселил удравший из высотного строения удачливый сквозняк, ему нравилось будить чужое эхо, тренируясь по ночам в громком шепоте и вздохах. Подростку все памятники представлялись немножко надгробными, а в стены этого уже вросли минералы и окаменевшие кости. Проникнуть в памятник в то время, когда он без маковок и колоколов, казалось насилием; подросток медленно обошел угнетенное здание, но оно неизменно поворачивалось спиной к человеческому взгляду.
Вспомнилось, как отогревала засохший хлеб бабушка — обиженную невниманием буханку накрывала чистым, влажным и полотняным и в духовке устраивала баню. Томясь в жару, хлеб выпекался заново и душисто потом присутствовал при обеде, с достоинством позволяя себя съесть. Подросток представил, как пеленает чем-нибудь живительным кирпичный хлеб строения; но поскольку духовки рядом нет, а есть только личное внутричеловеческое, согревшее уже живой кусочек, то церковь можно укутать собой, обнять в ней сколько сможешь и согревать дыханием, это придется делать долго, потому что согревать ее нужно кругом. От человеческих соков здание душно отсыреет, истечет вдоль стен накопившейся тоской, сухие экспонаты спасутся от мокрого жара в другом месте, а здесь останется только побеленное и деревянное, деревянное можно и поскоблить, но лучше бы Раиске, она одновременно сумеет церковь лечебно опечалить конями, возрождающими к памяти и жизни. Необходимая часть Раиски внутри него сохранилась, и вот уже вовсю целительно действует. Ржаные стены, обретая достоинство, высыхают наконец в новорожденное здание, оно незатруднительно и само по себе отращивает недостающие маковки, колокола и другие символы; к нему подходят удивляться люди. Убедившись, что возможно изменяться и в лучшее, они расходятся соответствовать забытым назначениям и отращивают заново своё утерянное: женщины вдруг обретают своих беспризорных детей и приручают их обратно, объясняя про мир и живое в нем и выпекая домашнее тепло; а мужчины, перестав громоздить в небо трубы и дымы Города, выгибают в прежнее положение продавленные бетоном холмы и начинают ремонтировать трещины земли.
Такое возможное придвинулось так близко, что увиделось полностью совершившимся, но совершилось ненадежно, потому что всё-таки сквозь него проступило настойчивой тенью то, что есть.
Клочок доверчиво приник к ладони, отражая в кожу человека их общее тепло. Подросток обрадовался, что какой-то частью оказался не полностью одинок, и мягко, не тревожа обрубленных шкурных границ, погладил присутствующее.
Тяжелое коричневое здание обезглавленной церкви напомнило отброшенный круглый хлеб, зачерствевший настолько, что даже жидкая весна не отсырила пыльной коросты горбушек, а насекомые не сумели в окаменевших порах выесть разрушения. Ржаная стена терпеливо держала мраморную доску, объяснявшую церковь как памятник архитектуры и прошлый век, охраняемый государством. Оргстекло надежно придавило над входом буквы, напоминавшие, что здесь расположен краеведческий музей. Пустую звонницу заселил удравший из высотного строения удачливый сквозняк, ему нравилось будить чужое эхо, тренируясь по ночам в громком шепоте и вздохах. Подростку все памятники представлялись немножко надгробными, а в стены этого уже вросли минералы и окаменевшие кости. Проникнуть в памятник в то время, когда он без маковок и колоколов, казалось насилием; подросток медленно обошел угнетенное здание, но оно неизменно поворачивалось спиной к человеческому взгляду.
Вспомнилось, как отогревала засохший хлеб бабушка — обиженную невниманием буханку накрывала чистым, влажным и полотняным и в духовке устраивала баню. Томясь в жару, хлеб выпекался заново и душисто потом присутствовал при обеде, с достоинством позволяя себя съесть. Подросток представил, как пеленает чем-нибудь живительным кирпичный хлеб строения; но поскольку духовки рядом нет, а есть только личное внутричеловеческое, согревшее уже живой кусочек, то церковь можно укутать собой, обнять в ней сколько сможешь и согревать дыханием, это придется делать долго, потому что согревать ее нужно кругом. От человеческих соков здание душно отсыреет, истечет вдоль стен накопившейся тоской, сухие экспонаты спасутся от мокрого жара в другом месте, а здесь останется только побеленное и деревянное, деревянное можно и поскоблить, но лучше бы Раиске, она одновременно сумеет церковь лечебно опечалить конями, возрождающими к памяти и жизни. Необходимая часть Раиски внутри него сохранилась, и вот уже вовсю целительно действует. Ржаные стены, обретая достоинство, высыхают наконец в новорожденное здание, оно незатруднительно и само по себе отращивает недостающие маковки, колокола и другие символы; к нему подходят удивляться люди. Убедившись, что возможно изменяться и в лучшее, они расходятся соответствовать забытым назначениям и отращивают заново своё утерянное: женщины вдруг обретают своих беспризорных детей и приручают их обратно, объясняя про мир и живое в нем и выпекая домашнее тепло; а мужчины, перестав громоздить в небо трубы и дымы Города, выгибают в прежнее положение продавленные бетоном холмы и начинают ремонтировать трещины земли.
Такое возможное придвинулось так близко, что увиделось полностью совершившимся, но совершилось ненадежно, потому что всё-таки сквозь него проступило настойчивой тенью то, что есть.
Подросток вдруг вспомнил про ослепшую дверь, которой он тоже обещал возрождение, но даже то обозримое действие оказалось ему не по силам. Сегодня он уже знает, что обещать без возможности исполнить — малое зло, которое сумеет стать большим и превратится в какой-нибудь гибельный костер. И он честно признался церкви, что помочь пока не может, и, виновато отступив, постарался уйти так, чтобы было ясно — он вернется, как только научится мочь больше.
Он представлял будущее общее человечество, пока совместие сегодняшних людей подносило его к воротам близкого рынка. Церковь возле покупающе-продающих строений никого не удручала. Горожане торопились приобретать всё, чего не захотели осуществить магазины, и подросток немного позавидовал тем, кто посредством копченой колбасы и семечек легко умеет радоваться остальной жизни. Рассматривать с достоинством то, что ни по частям, ни сразу купить всё равно невозможно, показалось необязательной трудностью, и углубляться в дальнейший рынок не захотелось. Подросток решил, что одновременное сосуществование съедобных изобилий рядом с порушенным зданием перекосило внутренние пропорции человечества ближе к желудку, оставив ненаполненным сердце, которое требует насыщения более настойчиво. Сердце никак не может получить необходимого видимо потому, что необходимое должно находиться в другом месте, а никто не догадается, в каком. Место должно где-то быть — оно обязательно есть, нужно походить еще и поискать внимательнее.
И он отделился от человеческого множества туда, где людей сновало меньше, эти пустотные разреженные места заполняли собой люди, решившие что-то купить, но у них не хватало денег, и они отходили в немагистральные непокупающие стороны, чтобы в стыдной нищенской тайне сличить свою наличность с той ценой, которую от них требовали продавцы.
Разреженностью нищеты почти никто не пользовался.
Там, отвернув лицо в сторону от реки, обособилось от торгующих людей здание с колоннами, выкрашенными в кулинарный розовый цвет.
Оно сообщало о себе через рекламные щиты, что сегодня покажет кино про производственный конфликт, который разрешится для всех удобно и с перевыполнением плана, но зато завтра перенесет желающих прямо в созвездие Кассиопеи, и там героические земляне научат местное человечество правильному образу жизни. Правильного хотелось немедленно, подросток посожалел, что про Кассиопею будет только завтра, и он остался снаружи, чтобы хотя бы со стороны вникнуть в множественные колонны и лепной орнамент под крышей.
Здание удивляло непривычной для Города обозримостью с первой попытки, оно удобно покоилось во взгляде, и даже длинная полосатая тень колонн не упиралась в асфальт простудными сумерками, а скользила мягко, как колыбельная. От малярного произвола кинотеатр ронял штукатурку и покрывался медленными трещинами, его молчаливые и соразмерные миру пропорции замечали лишь быстрые ласточки, строившие вдоль равномерных выпуклостей фриза симметричные гнезда, которые аккуратно год от года вписывались в неизменяемый классический орнамент. Это про них художники в общежитии говорили, что много лет подряд ласточкины гнезда, как непроектные украшения, отламывались предмайскими паникующими малярами и вместе с живым содержимым разрушались сверху об асфальт. Свежезакрашенные стены сиротели, но ласточки всегда возвращались и на рубцах от сбитых гнезд взращивали новые. Администрация с настойчивым птичьим творчеством смирилась, а потом привыкла им гордиться и даже отдала распоряжение белить гнезда вместе с остальным зданием. Подросток почувствовал, что зданию не хочется быть розовым, ему следует стать белым и сиять на солнце ослепляющим мрамором, но, раз мрамор для него недоступен, то оно согласно выситься на берегу реки лицом к южным странам и служить опорой летающим существам. А еще было странно, что около здания никого из людей нет, хотя оно старается служит им хоть чем-нибудь, хотя бы кинотеатром. Видимо, его понимают только жизнерадостные птицы, и это, наверное, хорошо, что у ласточек имеется в Городе свой дом, ведь они селятся только здесь, а другие строения не признают.
Он, продолжая стоять под полетами стремительных ласточек, захотел повернуться к противоположной стороне улицы.
Он представлял будущее общее человечество, пока совместие сегодняшних людей подносило его к воротам близкого рынка. Церковь возле покупающе-продающих строений никого не удручала. Горожане торопились приобретать всё, чего не захотели осуществить магазины, и подросток немного позавидовал тем, кто посредством копченой колбасы и семечек легко умеет радоваться остальной жизни. Рассматривать с достоинством то, что ни по частям, ни сразу купить всё равно невозможно, показалось необязательной трудностью, и углубляться в дальнейший рынок не захотелось. Подросток решил, что одновременное сосуществование съедобных изобилий рядом с порушенным зданием перекосило внутренние пропорции человечества ближе к желудку, оставив ненаполненным сердце, которое требует насыщения более настойчиво. Сердце никак не может получить необходимого видимо потому, что необходимое должно находиться в другом месте, а никто не догадается, в каком. Место должно где-то быть — оно обязательно есть, нужно походить еще и поискать внимательнее.
И он отделился от человеческого множества туда, где людей сновало меньше, эти пустотные разреженные места заполняли собой люди, решившие что-то купить, но у них не хватало денег, и они отходили в немагистральные непокупающие стороны, чтобы в стыдной нищенской тайне сличить свою наличность с той ценой, которую от них требовали продавцы.
Разреженностью нищеты почти никто не пользовался.
Там, отвернув лицо в сторону от реки, обособилось от торгующих людей здание с колоннами, выкрашенными в кулинарный розовый цвет.
Оно сообщало о себе через рекламные щиты, что сегодня покажет кино про производственный конфликт, который разрешится для всех удобно и с перевыполнением плана, но зато завтра перенесет желающих прямо в созвездие Кассиопеи, и там героические земляне научат местное человечество правильному образу жизни. Правильного хотелось немедленно, подросток посожалел, что про Кассиопею будет только завтра, и он остался снаружи, чтобы хотя бы со стороны вникнуть в множественные колонны и лепной орнамент под крышей.
Здание удивляло непривычной для Города обозримостью с первой попытки, оно удобно покоилось во взгляде, и даже длинная полосатая тень колонн не упиралась в асфальт простудными сумерками, а скользила мягко, как колыбельная. От малярного произвола кинотеатр ронял штукатурку и покрывался медленными трещинами, его молчаливые и соразмерные миру пропорции замечали лишь быстрые ласточки, строившие вдоль равномерных выпуклостей фриза симметричные гнезда, которые аккуратно год от года вписывались в неизменяемый классический орнамент. Это про них художники в общежитии говорили, что много лет подряд ласточкины гнезда, как непроектные украшения, отламывались предмайскими паникующими малярами и вместе с живым содержимым разрушались сверху об асфальт. Свежезакрашенные стены сиротели, но ласточки всегда возвращались и на рубцах от сбитых гнезд взращивали новые. Администрация с настойчивым птичьим творчеством смирилась, а потом привыкла им гордиться и даже отдала распоряжение белить гнезда вместе с остальным зданием. Подросток почувствовал, что зданию не хочется быть розовым, ему следует стать белым и сиять на солнце ослепляющим мрамором, но, раз мрамор для него недоступен, то оно согласно выситься на берегу реки лицом к южным странам и служить опорой летающим существам. А еще было странно, что около здания никого из людей нет, хотя оно старается служит им хоть чем-нибудь, хотя бы кинотеатром. Видимо, его понимают только жизнерадостные птицы, и это, наверное, хорошо, что у ласточек имеется в Городе свой дом, ведь они селятся только здесь, а другие строения не признают.
Он, продолжая стоять под полетами стремительных ласточек, захотел повернуться к противоположной стороне улицы.
Там недолго тянулось чугунное плетение набережной, мимо речного гниения люди проходили с брезгливым сожалением и не оглядываясь, дальше твердо произрастали высотки, на их нагом бетоне селились только балконы. Под настенными корытами и велосипедами сквозило безликое пространство. Улица раздиралась скоростными потоками машин, рвущимися в противоположные стороны. Противоположно скрежетали трамваи. Ветер, рождаемый механизмами, раскручивал бумажный сор в обратном направлении. Подростку показалось, что вдоль улицы протянулся фронт, между правыми и левыми зданиями происходит медленная война, где побеждают высотки, к которым спешат люди. Высотки не обременены лепными фризами и ласточками и растут без усилий и ответственности. Они легко отпочковываются друг от друга и множатся, замыкаясь вокруг остатков истории, и спрессовавшийся от их обилия воздух взрывоопасно вжимается в бывшую церковь, в античное и рыночное, медленно вытесняя их из будущего. Торговля переметнется в какое-нибудь стороннее место, но что произойдет со звонницей, не оставившей стойкого потомства? Подросток уверился, что следует все-таки рождаться не тем, что получится, а сразу нужным, например — строительным егерем, чтобы создавать вокруг преждевременно устаревших зданий заповедник, покой и нужную подкормку. Пожелав осажденной стороне выстоять и сохраниться, он отправился вверх по улице, туда, где малая история Города еще не переписывалась набело. Новостройки по другую от реки сторону временно не размножались, территорию здесь зарезервировал театр, отделившийся от прочего нище-аристократическим сквером, и филармония. Пристанище музыки разгрызалось глубокой трещиной поперек и самостоятельно разрушалось, сползая в близкую больную воду. За ним сплотились устаревшие домики, упорствовавшие в выживании вопреки градостроительству. Их когда-то купеческие фасады частично поблескивали плиткой и завершались загнутыми вверх крышами и резным разнообразием вокруг окошек. Подросток удивился горбатым чердакам и придумал им внутрь жильцов из прошлого века: наверное, было особенно интересно жить именно под вогнутой крышей, там должны сохраниться гнутые пыльные бабушки, даже, может быть, в чепчиках с оборками; бабушки одеты как специальные куклы для высиживания в чайниках дополнительного пара; мебели, чтобы разместиться в комнате с округленными углами, придется немного присесть и выкривиться ножками в стороны. Под скругленными крышами должно пахнуть самоварами, примусами, керосином и большими пирогами
Он уже не чувствовал ни усталости, ни голодной тревоги и даже снова на что-то надеялся, — например, на то, что эта симпатичная улица станет как-нибудь его тайным домом. Раз существуют такие общие места, предназначенные для любого времени и любого человека, то может быть, там найдется дом и ему. Но когда он оказывался там, где так убедительно уже пребывали когда-то другие, то не был уверен, что найденное общее место людей заметило его и смотрит ему навстречу с расположением и готовностью. Видимо, для расположения он чем-нибудь не подходит, а для всеобщего места, быть может, вообще не годится. Но такого не может быть, чтобы он родился совсем безо всякого места, просто он пока попадает не туда, а чтобы попасть туда, нужно просто идти и не останавливаться. Идти не останавливаясь — это тоже работа, даже, быть может, не по сменам, а такая, которая только всегда. На нее-то и нужно приходить не опаздывая и прежде всего. Когда ему снова окажется трудно жить, он придет мимо многонационального рынка и уютных дырок в ласточкины гнезда к облупившимся кружевам мансард, а сейчас придумает себе здесь пристанище среди многих дверей, вот только выберет подходящую; он не хочет никого беспокоить и лишь зайдет познакомить выбранный дом с очертаниями своего тела и, чтобы не утеснять уже вселившихся, сразу вышагнет обратно.
Он уже не чувствовал ни усталости, ни голодной тревоги и даже снова на что-то надеялся, — например, на то, что эта симпатичная улица станет как-нибудь его тайным домом. Раз существуют такие общие места, предназначенные для любого времени и любого человека, то может быть, там найдется дом и ему. Но когда он оказывался там, где так убедительно уже пребывали когда-то другие, то не был уверен, что найденное общее место людей заметило его и смотрит ему навстречу с расположением и готовностью. Видимо, для расположения он чем-нибудь не подходит, а для всеобщего места, быть может, вообще не годится. Но такого не может быть, чтобы он родился совсем безо всякого места, просто он пока попадает не туда, а чтобы попасть туда, нужно просто идти и не останавливаться. Идти не останавливаясь — это тоже работа, даже, быть может, не по сменам, а такая, которая только всегда. На нее-то и нужно приходить не опаздывая и прежде всего. Когда ему снова окажется трудно жить, он придет мимо многонационального рынка и уютных дырок в ласточкины гнезда к облупившимся кружевам мансард, а сейчас придумает себе здесь пристанище среди многих дверей, вот только выберет подходящую; он не хочет никого беспокоить и лишь зайдет познакомить выбранный дом с очертаниями своего тела и, чтобы не утеснять уже вселившихся, сразу вышагнет обратно.
Он выбрал, и вошел, и оказался внутри крытых сумерек. Из сумерек проявился стол, а поверх его отдыхал, совершенствуя бледные ногти и то и дело отдаляя руки для опознания, бесплечий человек в обильной спецодежде для особо модных. Человек неохотно оторвался от стола и четко объяснил:
— Закрыто!
— Я только чтобы войти и выйти, — извинился подросток и поторопился, чтобы не мешать углубленному в свои руки человеку. Руки всегда проблема. Наверное, не у него одного никак не получается вовремя понять, для какого конкретного дела они образовались.
Сквозь дверной хлопок на него пристально посмотрели. Подросток ответно оглянулся и заметил вывеску, обещавшую посетителям ремонт ружей от 10.00 до 18.00 кроме субботы и воскресенья.
Соседствующие с ружьями этажи содержали в себе одежду, обувь, ткани, галстуки, пуговицы и еще множество поверхностно человеческого, что предлагалось покупать всем нуждающимся. Покупавшие на нуждающихся не походили. И пришлось понять, что жители прежних купеческих уютов давно превратились в ничейных граждан и предпочли девятиэтажки, а сюда возвращаются только за галстуками и для починки ружей. Трудно было сразу догадаться, зачем им ружья, но потом подросток вспомнил доверчивых ласточек и плохо застреленную лосиху. Он медленно попятился спиной к противоположной стороне, где толпились магазины безоружные, созданные всего лишь во имя мирного потребления.
Густеющие тени отвлекали постепенно вглубь Города, улицы четко обозначили свои границы на трагических длинных облаках. Проступало однозначное свечение неона, а из запыленных дворов сползались, незаметно поглощая дневные пространства набережных, сгущенные синие сумерки. Люди уточнились в отдыхе или торопливости к покою, а подросток, ощущая грядущее отчуждение ночи, настойчиво передвигался в поисках стен, которые находились бы в равновесии со всей оставшейся планетой и ничего бы не вытесняли. Он привык надеяться подолгу, и остановить его мог только самый безнадежный тупик, в котором, чтоб не остаться никчемным, придется перестать быть совсем.
Впереди забелели еще одни колонны, разросшиеся позади себя в массивное торжество. Начав испытывать почтение уже издали, подросток осторожно приблизился.
Это здание стояло вширь, располагаясь на земле удобно и не нажимая на близкие деревья. Рядовых прохожих титулованная вывеска предупреждала, что здание родилось дворцом для Культуры Завода. Сначала подросток решил посмотреть на Культуру изнутри, напрягся возле двери, утяжеленной витым и кованым, проник в тамбур, сплошь заклеенный афишами, и оказался, наверное, в Культуре, но хотелось еще и во Дворец, и он осилил и глубинную дверь.
Навстречу обрушились многослойные орнаменты, плотно заселившие стены и даже потолок, который напряженно удерживал сложно организованное сияние хрусталя. Рукотворная радость жизни множилась зеркалами, а под ногами желтыми ритмами скользило ласковое дерево, уложенное в паркетный матовый блеск. Свет, наряженный в люстры и рожки, сопровождал лестницу, неторопливо продвигавшую вверх бесконечный ковер. Посреди торжества культуры внушительно отражалась во все стороны вахтерша, ожидавшая себе применения. Подросток привычно удивился ее сходству с подозревающими лицами в заводских проходных. Предчувствуя, что сейчас начнут профессионально не доверять и требовать отчета, дисциплины и паспорта, а заодно профилактического наказания, и все равно не поверят и вглубь не допустят, он поприсутствовал в остальной Культуре только взглядом и, чтобы своей невнятностью не затруднять усидчивую жизнь пожилому человеку, медленно освободил от себя Дворец.
Еще можно было попытаться приобщиться к обещанной Культуре как-нибудь снаружи. Подросток начал с уважением обходить Дворец через правый его бок. За боком оказался длинный парк, там темнело еще сгущённее, чем в остальном Городе, пришлось заторопиться, чтобы успеть полноценно увидеть все важное при угасающих сумерках дня.
— Закрыто!
— Я только чтобы войти и выйти, — извинился подросток и поторопился, чтобы не мешать углубленному в свои руки человеку. Руки всегда проблема. Наверное, не у него одного никак не получается вовремя понять, для какого конкретного дела они образовались.
Сквозь дверной хлопок на него пристально посмотрели. Подросток ответно оглянулся и заметил вывеску, обещавшую посетителям ремонт ружей от 10.00 до 18.00 кроме субботы и воскресенья.
Соседствующие с ружьями этажи содержали в себе одежду, обувь, ткани, галстуки, пуговицы и еще множество поверхностно человеческого, что предлагалось покупать всем нуждающимся. Покупавшие на нуждающихся не походили. И пришлось понять, что жители прежних купеческих уютов давно превратились в ничейных граждан и предпочли девятиэтажки, а сюда возвращаются только за галстуками и для починки ружей. Трудно было сразу догадаться, зачем им ружья, но потом подросток вспомнил доверчивых ласточек и плохо застреленную лосиху. Он медленно попятился спиной к противоположной стороне, где толпились магазины безоружные, созданные всего лишь во имя мирного потребления.
Густеющие тени отвлекали постепенно вглубь Города, улицы четко обозначили свои границы на трагических длинных облаках. Проступало однозначное свечение неона, а из запыленных дворов сползались, незаметно поглощая дневные пространства набережных, сгущенные синие сумерки. Люди уточнились в отдыхе или торопливости к покою, а подросток, ощущая грядущее отчуждение ночи, настойчиво передвигался в поисках стен, которые находились бы в равновесии со всей оставшейся планетой и ничего бы не вытесняли. Он привык надеяться подолгу, и остановить его мог только самый безнадежный тупик, в котором, чтоб не остаться никчемным, придется перестать быть совсем.
Впереди забелели еще одни колонны, разросшиеся позади себя в массивное торжество. Начав испытывать почтение уже издали, подросток осторожно приблизился.
Это здание стояло вширь, располагаясь на земле удобно и не нажимая на близкие деревья. Рядовых прохожих титулованная вывеска предупреждала, что здание родилось дворцом для Культуры Завода. Сначала подросток решил посмотреть на Культуру изнутри, напрягся возле двери, утяжеленной витым и кованым, проник в тамбур, сплошь заклеенный афишами, и оказался, наверное, в Культуре, но хотелось еще и во Дворец, и он осилил и глубинную дверь.
Навстречу обрушились многослойные орнаменты, плотно заселившие стены и даже потолок, который напряженно удерживал сложно организованное сияние хрусталя. Рукотворная радость жизни множилась зеркалами, а под ногами желтыми ритмами скользило ласковое дерево, уложенное в паркетный матовый блеск. Свет, наряженный в люстры и рожки, сопровождал лестницу, неторопливо продвигавшую вверх бесконечный ковер. Посреди торжества культуры внушительно отражалась во все стороны вахтерша, ожидавшая себе применения. Подросток привычно удивился ее сходству с подозревающими лицами в заводских проходных. Предчувствуя, что сейчас начнут профессионально не доверять и требовать отчета, дисциплины и паспорта, а заодно профилактического наказания, и все равно не поверят и вглубь не допустят, он поприсутствовал в остальной Культуре только взглядом и, чтобы своей невнятностью не затруднять усидчивую жизнь пожилому человеку, медленно освободил от себя Дворец.
Еще можно было попытаться приобщиться к обещанной Культуре как-нибудь снаружи. Подросток начал с уважением обходить Дворец через правый его бок. За боком оказался длинный парк, там темнело еще сгущённее, чем в остальном Городе, пришлось заторопиться, чтобы успеть полноценно увидеть все важное при угасающих сумерках дня.
Из таинственных застенных глубин нестройно звучали попытки готовящихся впрок праздников — что-то нецеликом играло и пело одновременное на аккордеонах и трубе. Звуки расслаивали вызревающую ночь на воображение и остальной загадочный мир, где вполне могли зародиться те неожиданности, которые втайне подозреваются в сумерках. Подросток замедлился в нечаянной уверенности, что прямо сейчас, под этими поющими стенами, обретет себе дом. Может быть, следует заглянуть в нишу, откуда смотрит темнотой что-то невидимое, но вполне возможное; или за колонну, сросшуюся спиной с музыкальными пространствами. Около Культуры ему вполне нравится, здесь происходят посторонние творческие звуки, здесь кто-то живет не только для того, чтобы скучно ежедневно питаться и старить на себе одежду. Он искал, но в каждых очередных привлекающих издали нишах и сумерках вблизи оказывались неприютность и мелкий сор, а место для нечастого душевного проживания, в воображении казавшееся таким подходящим, непременно оборачивалось убогой пылью. Обойдя все объемные углубления и прямые углы, подросток замкнулся на прежние величественные двери, охранявшие зеркальные глубины Культуры, и решил обойти все противоположно — вдруг он что-то пропустил или начал искать с неправильной стороны, а с новой точки зрения упущенное окажется заметнее. Однако углы, ниши и стены слева направо ничем не отличались от стен, ниш и углов справа налево, только пятна тьмы окончательно умножились в ночь, а заводские трубы допустили вверх Луну, осветив неожиданную статую пионера с горном. Радом с гипсовым силуэтом шевельнулся неопределенно живой, секундно помаячил и поинтересовался:
— Стакана нет?
Подросток вздрогнул и, механически пощупав свой карман за изнанку, ощутил давнее отсутствие в нем вещей. С облегчением не найдя стакана, он извинился:
— Я не знал, что мне понадобится посуда.
— Ну вот, — огорчился живой силуэт. — И я, понимаешь, без. Не предвидел. Цеди теперь пипеткой из этих цыплячьих гузок.
Обидевшийся брякнул чем-то стеклянным. Подросток еще раз извинился и хотел поинтересоваться, зачем стакан цыплятам и нельзя ли помочь чем-нибудь другим, но ворчащее и брякающее вдруг рассеялось в припарковой темноте, и остался только сумеречно белеющий пионер, из отломившегося плеча которого Дворцу грубо угрожал металлический крюк.
Подросток приблизился к инвалиду, вдувавшему гипс в безмолвный горн, лицо его, освещенное добросовестной Луной, было заплакано многолетними дождями. Он постоял около покалеченного, ожидая каких-нибудь просьб или хотя бы жалоб. Вокруг молчало, а издали, откуда просили стакан, постепенно струилось одеколоном. В той стороне, откуда струилось, изредка по-прежнему брякало все теми же стеклянными звуками и доносилось почти неслышное человеческое недовольство. Парфюмерное присутствие в городской весне, когда цветут пока только дымы, показалось неожиданным. Из-за инвалида навстречу взгляду выдвинулся круглый ярус фонтана с огромным каменным цветком в середине.
Что-то в этом роде подросток и пытался найти. Во всяком случае, поиски должны подойти к завершению, и, если он так и не нашел того, что предчувствовал, то следовало, наверно, предчувствие прикрепить хоть к чему-нибудь, чтобы оно не томило уставшее пешеходное тело. Жаль, конечно, что фонтан не выструивает через свой цветок в середину ночи бледно-серую радугу, но можно догадаться, что это из-за весны — дождей еще не народилось, вся вода только поверх, и нужно немало дней, чтобы земля сквозь непромокаемый асфальт напиталась влагой, которая когда-нибудь доберется и до врытых фонтанных корней. Сейчас он присядет на край белой чаши, вдохнет мягкую темноту, пахнущую остатками растаявшей зимы и цитрусовым одеколоном, отодвинет в дальнюю память излишки усталости и начнет учиться временно ни о чем не думать. Может быть, он немного поплачет от горечи и счастья существования, а когда медленно облегчающее опустение души закончится, заново наполнится собой отдохнувшим и продолжит путь в следующее утро, благодарно запомнив, что все-таки случился ему в трудной части жизни кратковременный дом около спящего фонтана и бодрствующей ночи.
— Стакана нет?
Подросток вздрогнул и, механически пощупав свой карман за изнанку, ощутил давнее отсутствие в нем вещей. С облегчением не найдя стакана, он извинился:
— Я не знал, что мне понадобится посуда.
— Ну вот, — огорчился живой силуэт. — И я, понимаешь, без. Не предвидел. Цеди теперь пипеткой из этих цыплячьих гузок.
Обидевшийся брякнул чем-то стеклянным. Подросток еще раз извинился и хотел поинтересоваться, зачем стакан цыплятам и нельзя ли помочь чем-нибудь другим, но ворчащее и брякающее вдруг рассеялось в припарковой темноте, и остался только сумеречно белеющий пионер, из отломившегося плеча которого Дворцу грубо угрожал металлический крюк.
Подросток приблизился к инвалиду, вдувавшему гипс в безмолвный горн, лицо его, освещенное добросовестной Луной, было заплакано многолетними дождями. Он постоял около покалеченного, ожидая каких-нибудь просьб или хотя бы жалоб. Вокруг молчало, а издали, откуда просили стакан, постепенно струилось одеколоном. В той стороне, откуда струилось, изредка по-прежнему брякало все теми же стеклянными звуками и доносилось почти неслышное человеческое недовольство. Парфюмерное присутствие в городской весне, когда цветут пока только дымы, показалось неожиданным. Из-за инвалида навстречу взгляду выдвинулся круглый ярус фонтана с огромным каменным цветком в середине.
Что-то в этом роде подросток и пытался найти. Во всяком случае, поиски должны подойти к завершению, и, если он так и не нашел того, что предчувствовал, то следовало, наверно, предчувствие прикрепить хоть к чему-нибудь, чтобы оно не томило уставшее пешеходное тело. Жаль, конечно, что фонтан не выструивает через свой цветок в середину ночи бледно-серую радугу, но можно догадаться, что это из-за весны — дождей еще не народилось, вся вода только поверх, и нужно немало дней, чтобы земля сквозь непромокаемый асфальт напиталась влагой, которая когда-нибудь доберется и до врытых фонтанных корней. Сейчас он присядет на край белой чаши, вдохнет мягкую темноту, пахнущую остатками растаявшей зимы и цитрусовым одеколоном, отодвинет в дальнюю память излишки усталости и начнет учиться временно ни о чем не думать. Может быть, он немного поплачет от горечи и счастья существования, а когда медленно облегчающее опустение души закончится, заново наполнится собой отдохнувшим и продолжит путь в следующее утро, благодарно запомнив, что все-таки случился ему в трудной части жизни кратковременный дом около спящего фонтана и бодрствующей ночи.
Каменный цветок отбрасывал в сторону человека заостренную тень, громоздкую, как орудие, и она казалась нуждающейся в живом присутствии и приглашала приблизиться к бетону. За бортом в талой плененной воде застряли многолетние шины, ботинки, дужки кроватей; под крупным мусором консервно блестел мелкий. Каменные дуги фонтанных лепестков сливали долгие сухие тени на свалку отринутых предметов.
Подростка опустошенно прижало к краю поруганной чаши. Замаячила, подкравшись снизу, его собственная истощенная тень и вздохнула в лицо полным одиночеством и влажным ржавым мраком. Приюта не оказалось. Может быть, его не существовало вообще, а сегодняшняя дорога, вдоль которой подросток искал участия в жизни и немного совершенства в помощь своей бесприютной душе, окончилась в тупик и безнадежный хлам. Очень хотелось как-нибудь перестать быть и не мучиться беспомощностью, живой душе тяжко, как недохороненному привидению, бродить в бездомном пространстве, а упрямое тело вынуждает существовать до утра без опоры и пристанища. Человек устало заплакал. Из облачной полыньи безмолвно вторила, заглядывая под слезы, Луна, и нечаянно вспомнилась добрая круглолицая Раиска, яростно втирающая ночные мокрые семена трав в веснушки. Под этим же небом дремлет его изначальная родина, и тоскливо, что светильник для мира в ночи один, а мир от этого единее не становится. Сквозь влажное дрожание слез он попытался уловить на небесном рыдающем лике след чьего-нибудь отдаленного взгляда, например, раискиного, но Луна изливала в мир лишь собственное одиночество. Кроме измученного мусором и людским неуважением фонтана никто больше в его голодной, уставшей и совершенно бездомной боли убедиться не мог.
Из темноты, громко страдая, вышла пузатая кошка, к ее лапам приклеилась длинная тень. Тень с кошкой приблизились, собрались в одно темное сидячее пятно и стали отрывисто и хрипло жаловаться. Он вытер локтем свои слезы и шевельнулся навстречу более бессильному страданию. Кошачье ночное пятно шмыгнуло в невидимое и, удаляясь в паутинный мрак ветвей, зазвучало вглубь, настойчиво надрывая человеческую душу. Подросток выветрил слезы, поднялся и открыто постоял под Луной, позволяя темноте рассмотреть себя и увериться, что он никому не опасен и что ему вполне можно жаловаться до победного конца; подумал, что тупиков оказывается гораздо больше, чем удается предвидеть, и его единичного тела может не хватить на посещение всех. Потом снял пальто, чтобы поберечь на оставшиеся тупики и бездомья, и полез в фонтан за накопившейся слизью и ржавчиной.
Он сначала пытался не вымокнуть хотя бы частично, но предохраняться в труде невозможно, и пришлось впитать много состарившейся влаги. Он старался не замерзать и, организуя в себе бодрость, двигался быстро и несколько раз порезал руки скользким. Его плач усох сам собой, уже нигде не мяукало кошкой, и теперь странно помнилось, как он, уже почти совсем человек, сидел такой слабый и влажно страдал от несовершенства мира. Что ж, раз дом для него пока невозможен, он попытается вернуть жилое место хотя бы одному фонтану; это не сложнее, чем сгружать ящики, и даже кажется более необходимым.
— Эй, паря, что прячешь? — Из ближайшей темноты вновь энергично пахнуло цитрусовым одеколоном.
Подросток скованно замер, выжимая из тела внезапный страх. Что-то он растерял из себя все правильное, бояться людей — значит жить как болеть. Нужно верить, потому что это справедливее.
И он, стараясь улыбнуться в напугавшую темноту, объяснил одеколону:
— Я не прячу. Я наоборот. Хочу вытащить.
— Наворовал, а теперь забрать пришел? — не поверил темный голос.
— Нет. Я первый раз тут.
— А копаешь?
— Накопилось много.
— Много? А ну, покажь! Которого много?
— Всякое здесь. И железное, и резиновое. Стеклянное еще... Умерло всё.
— Умерло, говоришь? А может — ты спец по могилам? А, паря? Что там, поглубже-то? Под железом?
Подростка опустошенно прижало к краю поруганной чаши. Замаячила, подкравшись снизу, его собственная истощенная тень и вздохнула в лицо полным одиночеством и влажным ржавым мраком. Приюта не оказалось. Может быть, его не существовало вообще, а сегодняшняя дорога, вдоль которой подросток искал участия в жизни и немного совершенства в помощь своей бесприютной душе, окончилась в тупик и безнадежный хлам. Очень хотелось как-нибудь перестать быть и не мучиться беспомощностью, живой душе тяжко, как недохороненному привидению, бродить в бездомном пространстве, а упрямое тело вынуждает существовать до утра без опоры и пристанища. Человек устало заплакал. Из облачной полыньи безмолвно вторила, заглядывая под слезы, Луна, и нечаянно вспомнилась добрая круглолицая Раиска, яростно втирающая ночные мокрые семена трав в веснушки. Под этим же небом дремлет его изначальная родина, и тоскливо, что светильник для мира в ночи один, а мир от этого единее не становится. Сквозь влажное дрожание слез он попытался уловить на небесном рыдающем лике след чьего-нибудь отдаленного взгляда, например, раискиного, но Луна изливала в мир лишь собственное одиночество. Кроме измученного мусором и людским неуважением фонтана никто больше в его голодной, уставшей и совершенно бездомной боли убедиться не мог.
Из темноты, громко страдая, вышла пузатая кошка, к ее лапам приклеилась длинная тень. Тень с кошкой приблизились, собрались в одно темное сидячее пятно и стали отрывисто и хрипло жаловаться. Он вытер локтем свои слезы и шевельнулся навстречу более бессильному страданию. Кошачье ночное пятно шмыгнуло в невидимое и, удаляясь в паутинный мрак ветвей, зазвучало вглубь, настойчиво надрывая человеческую душу. Подросток выветрил слезы, поднялся и открыто постоял под Луной, позволяя темноте рассмотреть себя и увериться, что он никому не опасен и что ему вполне можно жаловаться до победного конца; подумал, что тупиков оказывается гораздо больше, чем удается предвидеть, и его единичного тела может не хватить на посещение всех. Потом снял пальто, чтобы поберечь на оставшиеся тупики и бездомья, и полез в фонтан за накопившейся слизью и ржавчиной.
Он сначала пытался не вымокнуть хотя бы частично, но предохраняться в труде невозможно, и пришлось впитать много состарившейся влаги. Он старался не замерзать и, организуя в себе бодрость, двигался быстро и несколько раз порезал руки скользким. Его плач усох сам собой, уже нигде не мяукало кошкой, и теперь странно помнилось, как он, уже почти совсем человек, сидел такой слабый и влажно страдал от несовершенства мира. Что ж, раз дом для него пока невозможен, он попытается вернуть жилое место хотя бы одному фонтану; это не сложнее, чем сгружать ящики, и даже кажется более необходимым.
— Эй, паря, что прячешь? — Из ближайшей темноты вновь энергично пахнуло цитрусовым одеколоном.
Подросток скованно замер, выжимая из тела внезапный страх. Что-то он растерял из себя все правильное, бояться людей — значит жить как болеть. Нужно верить, потому что это справедливее.
И он, стараясь улыбнуться в напугавшую темноту, объяснил одеколону:
— Я не прячу. Я наоборот. Хочу вытащить.
— Наворовал, а теперь забрать пришел? — не поверил темный голос.
— Нет. Я первый раз тут.
— А копаешь?
— Накопилось много.
— Много? А ну, покажь! Которого много?
— Всякое здесь. И железное, и резиновое. Стеклянное еще... Умерло всё.
— Умерло, говоришь? А может — ты спец по могилам? А, паря? Что там, поглубже-то? Под железом?
— Сначала скользко, а потом — бетон.
— А под бетоном? — ехидно приблизился темный голос.
— Трава была. Или деревья.
— Врешь, деятель! — убедилась темнота. — А ну, замри, я гляну, чего ищешь!
Одеколон сконцентрировался в конкретный «Цитрусовый» и обрел очертания. Силуэт высветлился окончательно в клочковатого, мало трезвого человека, через плечо которого уныло болталась неуместная дамская сумочка. Цитрусовый шагнул в фонтан, удостоверился в мусоре, криво и волнисто присел, пощупал бетон и понюхал свой исследовательский ноготь, чихнул и с недоверием начал рассматривать подростка, сравнивая с содержимым бассейна.
— А! — вдруг понял он. — Мы ж с тобой час назад виделись! Бесстаканный! Точно?
Подросток согласно кивнул.
— Видел кого? — поинтересовался Цитрусовый, ногой в резиновой сапоге недоуменно вращая мелкую фонтанную ржавчину.
— Кошку. Мяукала.
— Кошку? — не принял пришедший. — Не люблю кошек, жрут много. Я, паря, про людей. Не мелькали?
— Из людей тут я. А больше не было.
Человек перешагнул из фонтана в сухие пространства и объяснил оттуда:
— Никто, выходит, не нервничает. Не люблю, когда не нервничают. Ску-у-ка. Хоть пианино выноси. А, паря? Слышь, что говорю? Скука!
В скуке подросток не понимал, и потому не ответил. Догадаться, почему другому скучно, когда мир переполнился мусором, было трудно.
От незнакомца исходила раздраженная однообразная тоска, аромат лимонных кожурок и добровольное удушение зауженным бытием. Подросток прислушался к темному человеку поглубже и уловил настойчивые ритмы выжившего в травимом теле любопытства и непонятное удовлетворение, к которому примешивался насмешливый страх и — каким-то неясным образом — болтавшаяся через мужское плечо дамская сумочка.
— Тоска... — вновь протянул цитрусовый. — Чего ж такого слямзить, чтоб проснулись... Они б проснулись, я драпанул — причина б была.
Как правильно отозваться для человека, подросток не придумал и решил немного подождать, чтобы дальше понять ночного и нетрезвого говорящего. А тот, не дождавшись встречного любопытства, проявил сказанное насколько смог:
— Мне без причины — поперек. Надобности нет. Сам подумай — чего я к ней пойду, если меня снаружи ничто туда не гонит? Я сам по себе — свободный в любую сторону, и выбирать одно — не дурак.
Подросток удивился, что ночной человек живет так сложно. Наверно, тот когда-то хотел сделать сразу всё и оттого не решился сделать что-нибудь отдельное, а теперь от этого неправильно мучается.
— Может быть, если бы вместе, то произошло бы быстрее, — подумал подросток вслух.
— Это с кем я должен вместе?
— Время ни от кого не отстало, а только разрослось по частям. Ему не дали превратиться, как нужно.
В темноте в изумлении закрутили головой, будто хотели вывинтить из плотной одежды.
— Ты, паря, чего? Ты как? Чего ты тут вообще? Выгребаешь зачем? Я понял — ты тут действительно... Зачем?!
Подросток попытался себя объяснить:
— Все должно быть целиком и без лишнего. Чтоб было, куда придти. Тут не для испорченных вещей. Тут для фонтана.
Темный человек поерзал, в дырявом резиновом сапоге пискляво хлюпнуло.
— А как тебя оформили? Повременно, сдельно? — Видя, что собеседник смысла не соображает и вместо развлекательной беседы углубляется в длительное понимание, цитрусовый уточнил: — Сверхурочно, может? — И вдруг встревожился: — Ночной сторож, что ли?
— Никто тут не сторожит...
— А под бетоном? — ехидно приблизился темный голос.
— Трава была. Или деревья.
— Врешь, деятель! — убедилась темнота. — А ну, замри, я гляну, чего ищешь!
Одеколон сконцентрировался в конкретный «Цитрусовый» и обрел очертания. Силуэт высветлился окончательно в клочковатого, мало трезвого человека, через плечо которого уныло болталась неуместная дамская сумочка. Цитрусовый шагнул в фонтан, удостоверился в мусоре, криво и волнисто присел, пощупал бетон и понюхал свой исследовательский ноготь, чихнул и с недоверием начал рассматривать подростка, сравнивая с содержимым бассейна.
— А! — вдруг понял он. — Мы ж с тобой час назад виделись! Бесстаканный! Точно?
Подросток согласно кивнул.
— Видел кого? — поинтересовался Цитрусовый, ногой в резиновой сапоге недоуменно вращая мелкую фонтанную ржавчину.
— Кошку. Мяукала.
— Кошку? — не принял пришедший. — Не люблю кошек, жрут много. Я, паря, про людей. Не мелькали?
— Из людей тут я. А больше не было.
Человек перешагнул из фонтана в сухие пространства и объяснил оттуда:
— Никто, выходит, не нервничает. Не люблю, когда не нервничают. Ску-у-ка. Хоть пианино выноси. А, паря? Слышь, что говорю? Скука!
В скуке подросток не понимал, и потому не ответил. Догадаться, почему другому скучно, когда мир переполнился мусором, было трудно.
От незнакомца исходила раздраженная однообразная тоска, аромат лимонных кожурок и добровольное удушение зауженным бытием. Подросток прислушался к темному человеку поглубже и уловил настойчивые ритмы выжившего в травимом теле любопытства и непонятное удовлетворение, к которому примешивался насмешливый страх и — каким-то неясным образом — болтавшаяся через мужское плечо дамская сумочка.
— Тоска... — вновь протянул цитрусовый. — Чего ж такого слямзить, чтоб проснулись... Они б проснулись, я драпанул — причина б была.
Как правильно отозваться для человека, подросток не придумал и решил немного подождать, чтобы дальше понять ночного и нетрезвого говорящего. А тот, не дождавшись встречного любопытства, проявил сказанное насколько смог:
— Мне без причины — поперек. Надобности нет. Сам подумай — чего я к ней пойду, если меня снаружи ничто туда не гонит? Я сам по себе — свободный в любую сторону, и выбирать одно — не дурак.
Подросток удивился, что ночной человек живет так сложно. Наверно, тот когда-то хотел сделать сразу всё и оттого не решился сделать что-нибудь отдельное, а теперь от этого неправильно мучается.
— Может быть, если бы вместе, то произошло бы быстрее, — подумал подросток вслух.
— Это с кем я должен вместе?
— Время ни от кого не отстало, а только разрослось по частям. Ему не дали превратиться, как нужно.
В темноте в изумлении закрутили головой, будто хотели вывинтить из плотной одежды.
— Ты, паря, чего? Ты как? Чего ты тут вообще? Выгребаешь зачем? Я понял — ты тут действительно... Зачем?!
Подросток попытался себя объяснить:
— Все должно быть целиком и без лишнего. Чтоб было, куда придти. Тут не для испорченных вещей. Тут для фонтана.
Темный человек поерзал, в дырявом резиновом сапоге пискляво хлюпнуло.
— А как тебя оформили? Повременно, сдельно? — Видя, что собеседник смысла не соображает и вместо развлекательной беседы углубляется в длительное понимание, цитрусовый уточнил: — Сверхурочно, может? — И вдруг встревожился: — Ночной сторож, что ли?
— Никто тут не сторожит...
— А-а, — успокоился Незнакомый, облегченно излучив из своих желудочных лабиринтов новое облако одеколона. — Тогда порядок. А то — гляди! — Блеснул перочинный ножик.
Незнакомый тут же стал для себя дополнительно важен и хихикнул в предвкушении чужого страха. Но подросток не понял от усталости ни смеха, ни угрозы, и решил, что человеку приятна подлунная игра незаржавленного металла, и согласился:
— Красиво. Только не выроните — здесь трещины везде, потом найти трудно.
И поволок через бортик освобожденную наконец шину, поросшую прошлогодней замшевой тиной. Петляя по асфальту мокрыми следами, он отправился к далеким мусорным бакам, а когда вернулся, Цитрусовый с тревогой поинтересовался:
— Паря? Ты нормальный?
— Я сегодня не нашел дома, — ответил подросток. — Мне кажется, я уже его не найду. Может быть, все так и должно быть — я не знаю. Я вообще знаю мало.
Незнакомый пристально выслушал, замер, оценивая внутреннее эхо. Потом, утвердившись в собственной сравнительной полноценности, вдруг улыбнулся и с облегчением икнул:
— Чего ж ты в этой дуре возишься? Это ж не вэпэша, чтобы знать!
— Чищу, — устало ответил подросток.
— Ага. Ну, чистишь, козе понятно. А зачем? Может, кажется чего? Ну — мнится?
— Должно быть по-другому. С прозрачной водой, и дно чистое, и сверху такие белые толстые цветы. У них только лицо в воздухе, а тело в воде.
— Тело? — хихикнула темнота.
— Я как-то во сне видел, там струилось и пело, и было много ветра под водой.
— Во сне. Понятно. Лунатик, значит. Точно? И луна сегодня беременная.
— Я сплю совсем не так. Во сне тоже трудно понимать то, что видишь, но все-таки легче, чем когда всё по-настоящему. Там можно переменить мир сразу и весь, а здесь только очень частично.
— Скажи, тебе не холодно?
— Не всегда. Когда шевелишься, то только мокро.
— Впервые лунатика вижу. А может, тебе платят все-таки? Ну, там, незаконно или как? За благоустройство?
— Мне уже не платят. Я оттуда, где платили, уже ушел. Я туда не вернусь.
— Кучеряво живешь! — отчего-то восхитился Незнакомый. — А где ж тебе платили?
— На Заводе. Там сверху эпушки и ящики, а внизу все мертвое, и река не дышит. Я больше не захотел.
— Так ты что тут — за просто так? — вдруг опешил в осознании Незнакомый.
От постороннего изумления подросток внезапно устал окончательно и молча сел на бетонный край. На дне блестела неубранная вржавевшая в бетон мелочь, спину знобило и снова изнутри что-то неудержимо просилось плакать. Незнакомый почему-то удручился и встревожился:
— Может, выпил? — спросил он с надеждой. — А, паря? На подвиги потянуло?
Подросток промолчал, потому что не решился объяснить недоверяющему нетрезвому человеку себя как совсем непьющего, чтоб тот не обиделся за собственное утрачивание жизни. Но Незнакомый не мог предположить себя обиженным. Он объяснял себе себя как вынужденного жить в похмелье, чтобы скучать оправданно, и уже сожалел о нарушенной привычной скудости и пытался настоять:
— Если не пьешь, то лунатик. Или чего похуже.
Незнакомый тут же стал для себя дополнительно важен и хихикнул в предвкушении чужого страха. Но подросток не понял от усталости ни смеха, ни угрозы, и решил, что человеку приятна подлунная игра незаржавленного металла, и согласился:
— Красиво. Только не выроните — здесь трещины везде, потом найти трудно.
И поволок через бортик освобожденную наконец шину, поросшую прошлогодней замшевой тиной. Петляя по асфальту мокрыми следами, он отправился к далеким мусорным бакам, а когда вернулся, Цитрусовый с тревогой поинтересовался:
— Паря? Ты нормальный?
— Я сегодня не нашел дома, — ответил подросток. — Мне кажется, я уже его не найду. Может быть, все так и должно быть — я не знаю. Я вообще знаю мало.
Незнакомый пристально выслушал, замер, оценивая внутреннее эхо. Потом, утвердившись в собственной сравнительной полноценности, вдруг улыбнулся и с облегчением икнул:
— Чего ж ты в этой дуре возишься? Это ж не вэпэша, чтобы знать!
— Чищу, — устало ответил подросток.
— Ага. Ну, чистишь, козе понятно. А зачем? Может, кажется чего? Ну — мнится?
— Должно быть по-другому. С прозрачной водой, и дно чистое, и сверху такие белые толстые цветы. У них только лицо в воздухе, а тело в воде.
— Тело? — хихикнула темнота.
— Я как-то во сне видел, там струилось и пело, и было много ветра под водой.
— Во сне. Понятно. Лунатик, значит. Точно? И луна сегодня беременная.
— Я сплю совсем не так. Во сне тоже трудно понимать то, что видишь, но все-таки легче, чем когда всё по-настоящему. Там можно переменить мир сразу и весь, а здесь только очень частично.
— Скажи, тебе не холодно?
— Не всегда. Когда шевелишься, то только мокро.
— Впервые лунатика вижу. А может, тебе платят все-таки? Ну, там, незаконно или как? За благоустройство?
— Мне уже не платят. Я оттуда, где платили, уже ушел. Я туда не вернусь.
— Кучеряво живешь! — отчего-то восхитился Незнакомый. — А где ж тебе платили?
— На Заводе. Там сверху эпушки и ящики, а внизу все мертвое, и река не дышит. Я больше не захотел.
— Так ты что тут — за просто так? — вдруг опешил в осознании Незнакомый.
От постороннего изумления подросток внезапно устал окончательно и молча сел на бетонный край. На дне блестела неубранная вржавевшая в бетон мелочь, спину знобило и снова изнутри что-то неудержимо просилось плакать. Незнакомый почему-то удручился и встревожился:
— Может, выпил? — спросил он с надеждой. — А, паря? На подвиги потянуло?
Подросток промолчал, потому что не решился объяснить недоверяющему нетрезвому человеку себя как совсем непьющего, чтоб тот не обиделся за собственное утрачивание жизни. Но Незнакомый не мог предположить себя обиженным. Он объяснял себе себя как вынужденного жить в похмелье, чтобы скучать оправданно, и уже сожалел о нарушенной привычной скудости и пытался настоять:
— Если не пьешь, то лунатик. Или чего похуже.
Подросток не способствовал сопротивлением. Незнакомый побродил направо-налево, ответа не дождался, неожиданно и обидно начал трезветь, покопался в сумочке и закурил, громко возмутившись в посторонние окраины:
— Что, соплячки, курят! «Ява» им, «сто»! Нули, зато буквы золотом, а на сцене, небось, в кокошниках! — И долго еще непонятно ругал соблазняющие окна на первом этаже, из которых и сумки, и всю другую закуску видать издали.
Подросток вобрал в себя достаточное количество бетонного холода, чтобы снова решительно задвигаться, углубился в уменьшившийся мусор, извлек что-то скользко-податливое и, очень надеясь, что в нем не окажется никаких костей и что оно вообще никогда не было живым, нагрузился к нему для отвлечения дополнительным мусором и возобновил следы на подсохшем асфальте.
Незнакомый тяжко мыслил вокруг фонтана. Дожидавшись возвращения, испугал:
— Тебе ж тут до утра хватит, паря!
Очередной трудовой попыткой он уже возмутился:
— Паря, это ж плевательница! Ты тут пальцами болтаешь, а меня тошнит! Может, вчера кто в твой фонтан нужду справлял! А на чистое вовсе набегут, в чистое гадить — одна приятность, да еще в горшок с эстетикой — пожалте! Остановись, а?
Подростку стало странно, что Незнакомому порядок кажется обманом. Наверное, если долго живешь в мусорном мире, все немусорное потом кажется неправильным. Он сказал:
— Здесь еще может случиться помойка, но ведь может и не случиться. Может, целую вещь полюбить заново удается легче, чем ее разрушенный остаток. Когда полюбишь, то бывает всегда лучше. Наверное, многим захочется быть лучше, когда для этого окажется место.
Незнакомый долго смотрел на него, как на конец света, потом уже плохое не предсказывал, а только просил тихо и жалобно:
— Топай домой, а? Дома — тепло, сухо. Попьешь, поешь и — в отрубон. А завтра забудешь. А, паря? Побежишь зарплату получать к своим ящикам, а?
Подросток молча проглотил вздрогнувшую тоску, углубился в лужу и стал выискивать удобное дополнение к кроватной дужке.
— Ну, вникни — от и до, и только ящики, и все сухие! Иди, а? Паря? Может, все-таки ты нервный — стресс у тебя! Так это с первой пятеркой проходит. Хочешь, одолжу? Во, видал — полтинник! Ты что, всерьез бездомный? А если ночевку организую, тогда остановишься?
Оттого, что незнакомый человек из-за него так в себе встревожился, у подростка начались неловкость и стыд, и он ответил:
— Вы так не волнуйтесь. Я уйду, только вот закончу тут.
— А-аа... — застонал Незнакомый и обвис вдоль собственных осей. Подростку стало жаль его безнадежный силуэт, но он решил не отвлекаться в излишние личные глубины, а довести сначала до конца излечение фонтана.
Он снова заплескался щиколотками по талой ржавчине, несколько раз поскользнулся и подумал, что правильно и вовремя догадался снять пальто. Незнакомый больше не разговаривал и только периодически пах одеколоном, потом объяснил странным голосом: «Ну, я пойду», отдалился, но почему-то не ушел, а вернулся уточнить:
— Ты, может, все-таки не в фазе? Может, позвать кого? Или прямо в травматологию, я доведу, тут близко, а?
В голосе угасала слабая надежда, но подросток вдруг начал чувствовать себя как раз в фазе, которая требовалась. Если б ему удалось сейчас позавтракать, то можно было бы очистить и парк, и Дворец, и всю другую Культуру, только лучше бы днем, когда светлее.
— Вы не беспокойтесь, мне уже не очень много, и вам скоро не будет неудобно.
Незнакомый долго дышал в наблюдающем соседстве, потом снял куртку, жалобно выругался и влез рядом. Он удобно оказался в сапогах, а перед посторонней темнотой оправдался, что это только сегодня и с похмелья, а вообще лично он еще надеется когда-нибудь проснуться.
— Что, соплячки, курят! «Ява» им, «сто»! Нули, зато буквы золотом, а на сцене, небось, в кокошниках! — И долго еще непонятно ругал соблазняющие окна на первом этаже, из которых и сумки, и всю другую закуску видать издали.
Подросток вобрал в себя достаточное количество бетонного холода, чтобы снова решительно задвигаться, углубился в уменьшившийся мусор, извлек что-то скользко-податливое и, очень надеясь, что в нем не окажется никаких костей и что оно вообще никогда не было живым, нагрузился к нему для отвлечения дополнительным мусором и возобновил следы на подсохшем асфальте.
Незнакомый тяжко мыслил вокруг фонтана. Дожидавшись возвращения, испугал:
— Тебе ж тут до утра хватит, паря!
Очередной трудовой попыткой он уже возмутился:
— Паря, это ж плевательница! Ты тут пальцами болтаешь, а меня тошнит! Может, вчера кто в твой фонтан нужду справлял! А на чистое вовсе набегут, в чистое гадить — одна приятность, да еще в горшок с эстетикой — пожалте! Остановись, а?
Подростку стало странно, что Незнакомому порядок кажется обманом. Наверное, если долго живешь в мусорном мире, все немусорное потом кажется неправильным. Он сказал:
— Здесь еще может случиться помойка, но ведь может и не случиться. Может, целую вещь полюбить заново удается легче, чем ее разрушенный остаток. Когда полюбишь, то бывает всегда лучше. Наверное, многим захочется быть лучше, когда для этого окажется место.
Незнакомый долго смотрел на него, как на конец света, потом уже плохое не предсказывал, а только просил тихо и жалобно:
— Топай домой, а? Дома — тепло, сухо. Попьешь, поешь и — в отрубон. А завтра забудешь. А, паря? Побежишь зарплату получать к своим ящикам, а?
Подросток молча проглотил вздрогнувшую тоску, углубился в лужу и стал выискивать удобное дополнение к кроватной дужке.
— Ну, вникни — от и до, и только ящики, и все сухие! Иди, а? Паря? Может, все-таки ты нервный — стресс у тебя! Так это с первой пятеркой проходит. Хочешь, одолжу? Во, видал — полтинник! Ты что, всерьез бездомный? А если ночевку организую, тогда остановишься?
Оттого, что незнакомый человек из-за него так в себе встревожился, у подростка начались неловкость и стыд, и он ответил:
— Вы так не волнуйтесь. Я уйду, только вот закончу тут.
— А-аа... — застонал Незнакомый и обвис вдоль собственных осей. Подростку стало жаль его безнадежный силуэт, но он решил не отвлекаться в излишние личные глубины, а довести сначала до конца излечение фонтана.
Он снова заплескался щиколотками по талой ржавчине, несколько раз поскользнулся и подумал, что правильно и вовремя догадался снять пальто. Незнакомый больше не разговаривал и только периодически пах одеколоном, потом объяснил странным голосом: «Ну, я пойду», отдалился, но почему-то не ушел, а вернулся уточнить:
— Ты, может, все-таки не в фазе? Может, позвать кого? Или прямо в травматологию, я доведу, тут близко, а?
В голосе угасала слабая надежда, но подросток вдруг начал чувствовать себя как раз в фазе, которая требовалась. Если б ему удалось сейчас позавтракать, то можно было бы очистить и парк, и Дворец, и всю другую Культуру, только лучше бы днем, когда светлее.
— Вы не беспокойтесь, мне уже не очень много, и вам скоро не будет неудобно.
Незнакомый долго дышал в наблюдающем соседстве, потом снял куртку, жалобно выругался и влез рядом. Он удобно оказался в сапогах, а перед посторонней темнотой оправдался, что это только сегодня и с похмелья, а вообще лично он еще надеется когда-нибудь проснуться.
Часа через полтора стало совсем лунно. В фонтане подергивались обрывки мутной воды, но через них блестело что-то уже совсем незначительное, какие-то стеклышки, которые выискивать в ночных бликах было бесполезно. Они вылезли из фонтана и побрели к выходу мимо стен. Незнакомый казался надолго измученным, потом вдруг остановился и что-то прикинул в пространстве и воображении:
— Слушай, паря, пошли-ка другой дорогой, и вообще — замри на минуту, я тут мигом!
И он скользнул куда-то к освещённым окнам.
Было видно, как он что-то долго и неудачно зашвыривал в форточку, и подросток уже хотел пойти и помочь, но тут Незнакомому всё-таки удалось попасть. Потом тот временно исчез. Подросток подумал, что дома вновь не зародилось, разве только частично в фонтане, но ночевать нельзя и там, и побрёл куда-нибудь, просто чтобы мёрзнуть не на одном месте, а отвлекаться от озноба каким-нибудь разнообразием. Незнакомый, чем-то взволнованный и уже без сумочки, нагнал его и потащил от ворот через парк. Тьма хлестала по лицу то ветками, то провальной пустотой и вдруг оборвалась изнанкой ярко освещённой улицы.
— Ладно, паря. К себе тебя не могу, опять, понимаешь, женился, и опять на бабе. Комната — её, так что хуже вытрезвителя. Про ночёвку я тебе, пожалуй, загнул. Но труба тут у меня знакомая есть. Тёплая, я не раз с ней в обнимку ночевал, ещё когда с прежней дурой разводился. Правда, лето было. Сейчас к утру, пожалуй, окаменеешь. Двигай, паря, на остановку, и на вокзал. Там переночуешь, к утру, глядишь, и догадаешься, что дальше. А вообще — не завидую я тебе! В каждый плевок углубляться... Ну, привет, брат.
И человек, почти переставший быть незнакомым, зашуршал темнотой. Подросток, сожалея о том, что ушедший удаляется, или даже бежит, в своё одиночество, которое навряд ли богаче его собственного, побрёл к трамвайной остановке, оставляя на асфальте трудно высыхающие следы.
— Слушай, паря, пошли-ка другой дорогой, и вообще — замри на минуту, я тут мигом!
И он скользнул куда-то к освещённым окнам.
Было видно, как он что-то долго и неудачно зашвыривал в форточку, и подросток уже хотел пойти и помочь, но тут Незнакомому всё-таки удалось попасть. Потом тот временно исчез. Подросток подумал, что дома вновь не зародилось, разве только частично в фонтане, но ночевать нельзя и там, и побрёл куда-нибудь, просто чтобы мёрзнуть не на одном месте, а отвлекаться от озноба каким-нибудь разнообразием. Незнакомый, чем-то взволнованный и уже без сумочки, нагнал его и потащил от ворот через парк. Тьма хлестала по лицу то ветками, то провальной пустотой и вдруг оборвалась изнанкой ярко освещённой улицы.
— Ладно, паря. К себе тебя не могу, опять, понимаешь, женился, и опять на бабе. Комната — её, так что хуже вытрезвителя. Про ночёвку я тебе, пожалуй, загнул. Но труба тут у меня знакомая есть. Тёплая, я не раз с ней в обнимку ночевал, ещё когда с прежней дурой разводился. Правда, лето было. Сейчас к утру, пожалуй, окаменеешь. Двигай, паря, на остановку, и на вокзал. Там переночуешь, к утру, глядишь, и догадаешься, что дальше. А вообще — не завидую я тебе! В каждый плевок углубляться... Ну, привет, брат.
И человек, почти переставший быть незнакомым, зашуршал темнотой. Подросток, сожалея о том, что ушедший удаляется, или даже бежит, в своё одиночество, которое навряд ли богаче его собственного, побрёл к трамвайной остановке, оставляя на асфальте трудно высыхающие следы.
Продолжение: Часть III. Глава 20.
