Рог Изобилия

© Татьяна Тайганова

В остановку влился мужчина с придуманными плечами и гибкой спиной. Он пошевелил мышцами брачного возраста и оказался впереди многих.

«В партию приняли, — подумал он, контролируя спиной постороннее ожидание толпы. — Вчера приняли, а сегодня опаздываю».

Он проследил взглядом дорогу. Впереди замерзали очень стройные ножки в аккуратной обуви для ненашей жизни.

Приняли, да. Пожалуй, теперь бы и женился.

Над ножками скорбно чихнуло и вжалось от непогоды и транспортных предчувствий. Время непоправимо ускорялось в рабочий день. Транспорта для желающих работать не хватало. В предыдущую дверь брачный человек опоздал. Он размышлял так, чтобы было слышно хотя бы самому себе.

Стоят тут... Зачем столько? Проверить бы, кто тут куда на самом деле. Ему казалось, что он опаздывает значительно больше остальных.

Для женитьбы нужна невеста. Но без боксёрских плеч на вате. Такие — кариатиды. Раздвигая толпу стальными ресницами, как колючей проволокой под током, кариатиды шагают только вперёд. Вперёд мне не нужно. Впереди и так есть. Я, конечно, разрядник, но куда — против матриархата. Я и не пру, потому что не каменотёс. Всесильная гражданка, а мужчина — сбоку, карманный вариант.

Ножки жалобно выругались по-нашему. Человек отвернулся в собственные ботинки.

Нет, убедился он, ни гражданки, ни товарищи, ни авангард с дикого Запада мне не подойдут. Меня приняли, и я теперь сам авангард. Хочу традиций. Пусть в валенках, но на полшага сзади. А пристально смотрит мне только в желудок.

Его личный промерзший ботинок вдруг вдавила в асфальт внезапная грузная баба, уставшая, промозглая и сырая под носом, сдвинула ботинок и прочее в сторону и установилась на передовой, громко заявив права:

— С ночи я!

Человек рассмотрел её лодыжки — бутылками, но трезвые и морозоупорные. Рядом расслабилась сумка, набитая выстраданным азу из заводского стола заказов.

A может, и не заказов? Вынесла? Уворовала. И станет кого-то кормить. Бесконтрольно. И никогда не попадётся. А матушка полжизни извела на пироги ни с чем. Литературу читала — кулинарную, запоем. Был мальчишкой — учила по ней читать и меня. Книжица девятьсот третьего года издания. Рецепт: «суп экономический». Возьмите вчерашний бульон из-под телятины, добавьте фунт свежей говядины, вырезки. В рабочих районах и магазинах мясо хорошей хозяйке брать не рекомендуется...

Промчался, не тормозя, переполненный транспорт. Взвизгнул за остановкой неутешными тормозами, вслед заспешила толпа наивных. Но внутри укомплектовано. Там все давно первые.

...И рыдает над супом экономическим вегетарианскими слезами. Сынок, уж ты-то — как-нибудь по-людски... пристройся! Разодрал к чертям книжицу. Жаль. Сегодня была бы антиквариатом вдвойне. По ней в суд подать на общепит — выиграешь.

Общепит я успешно выдержал, и меня приняли в ряды. Когда-нибудь станет и по-людски. В плане — идеологический рост, для роста — анкета без нонсенсов. Для анкеты нужна семья.

Я готов для анкеты.

Он покосился — ножки не выдержали марафона. Их место переполнила ещё сумка, тоже с азу, и тоже с увесистой тёткой.

И пусть соблюдает меру. Чтоб без зноя на лице и архитектуры в ушах. Попроще. Помолчаливей. Я ж не что-нибудь, а по закону. Поэтому мне — без претензий: заработок грядёт рядовой, а цены растут.

Мужчина связал продрогшую душу случайного цвета шарфом, выкроенным матерью из скудных заначек.

Подфартило хоть с видимостью. Спасибо матушке — сообразила меж пирогами. Вздыхает: какой вышел — в отца. Отец контролёром был, говорит. Не говорит — шепчет, как заговор: лицо у тебя, сынок, представительное... Сам вижу — похож. На лидера. На передовика, как с плаката, где все всё свершают и вовремя.

Лидер. Правда, скромный и несвободный. Неосвобожденный. Пока. Лекции, сессии, но преподы свою выгоду понимают — щадят институтское достояние: в партийных рядах дефицит и инфляция.

Я себя точно ценю — из ниоткуда, где нет влиятельных дядек, вполне законно, по конкурсу. Матушка зарыдала: сыночек, красиво-то, в чёрном костюмчике, у доски, с указкой! Уважения сколько! Пусть уважает, какой смысл убеждать, что ни учителей, ни школьников, ни истории — лишь программа и общественный надзор.

Её-то никто не уважал, гегемон — одно название.

Сумерки прокололись четырьмя огнями квадратом, родился автобус, взорвав в толпе паническую надежду. Подхватив сумки, воротники и карманы, человечество образовало группы захвата в точках возможных дверей. Мужчина вспомнил на себе лидерский лик и точно рассчитал старт, опередил и остался доволен.

Кретин. Четырежды рвался в медицинский, думал — окончу, пойду в СЭС. Не должность, a сплошной экономический суп. И подальше от своего посёлка городского типа с миллионным гегемоном и без единой урны. Пока один из вступающих не взбодрил, мудро похлопав по плечу: «Ты что, парень, обиделся, списки ж в мае составляют! Медицина — не твоё призвание, там иногда работать надо, а у тебя рожа рифа, пиджак носишь, ну и дуй в пед, там тебе без проблем». А, простите, риф — это по-каковски? В ответ усмехается: работник идеологического фронта. То ли пиджак помог, то ли лик лидерский — зачислили...

Человек сместил силой сумки и тёток, отвоевав личный дециметр поручня.

Понять оказалось нетрудно. Матриархат. Преподам от сплошных баб тоже тошно. Бабы зубрят про то, как мужчины историю делают.

Когда при мне принялись ажурные колготки всей группой мерять, понял — и меня за свою принимают. Затошнило от одиночества, к порядку призвал, а они дальше чирикают, будто вместо меня плакат со стены им что-то изрёк. А когда вдруг хлынула практика, и пришлось малолеток запирать в классах, чтобы их подростки не истребили, понял: спасаться, но с умом. Так, чтобы ситуацию контролировать. Дядек нет, и институт этот для меня единственный, как метрика.

Осенило ночью — по комсомольской линии. Матриархату с плечами втайне тоскливо. Выборы-перевыборы, конференции, политинформации, политучеба, ФОПы, за отчетный период сделано, в прошлый семестр выполнено, бумажки, взносы — коммунизм обязан строиться полным ходом. А строить — не зубрить. И диплом дадут, и со службы не сквозь проходную. Видал общественных боссов по телевизору — отполированы думой о массах, выражение заботы хроническое, как болезнь, и все нормального, между прочим, пола. И путевочки, как выяснилось, — тем, естественно, кто не только на стипендию прозябает — по «Спутнику», и льготы, удобства, и продвижение. Им деканат — гостиная, а ректор — крёстный отец.

Мой же дом — шкаф с окном, однокомнатная хрущёвка, раскладушка — единственная собственность, интим привести — куда? Не к матери же в постель. Половики на рыжем полу, полосатые, на телевизоре вязаная челка, и запах, неистребимый, чёрт знает чего и везде — в диване, в подушках, под ванной: то ли дешёвых витаминов, то ли тараканов; и эта ублюдочная чистота, когда сразу весь жизненный минимум кожей чувствуешь: сюда из проходной выносят свои кровные в безтоварном количестве. Матушка отбатрачила на намотке — трансформаторные сердечники, полторы смены — одна норма, да ещё благодарит, когда работу домой дают, рублём, кстати, благодарит, и мастера, и бригадира; я этими сердечниками всё младенчество играл, все субботы и воскресенья, выходные на всю жизнь пропахли изолентой. Посреди хрущевки — моя пожизненная матушка, выковыривает копейки: тысяча сердечников — шесть рублей. А если сердечник не крутит — носом шмыгает, это у неё вместо слов. Носовых платков, помню, подарил вместо намёка — умилилась: «Чистенькое!» Приутюжила на память и авансы меж ними таит, а пользует один, до дыр просквоженный на телесериалах, а дома в унитаз сморкается.

Сбоку кто-то слишком близкий утробно всхрапнул. Человек, отстраняясь гневом, вскинулся: точно, прежняя сумочная коротышка опять рядом, сморкается чудовищно. Он вдруг услышал, как все транспортные единоутробные граждане шоркают носами о платки, рукава, о голые и одетые перчатками пальцы, все хлюпают носами, трудно дышат общей теснотой и взлаивают разнообразным кашлем. Кто-то невидимый периодично и настойчиво чихал.

Он, надев на лицо выражение противостояния, нащупал свой девственный отутюженный платок и вновь увлёкся внутрь себя.

...В чай вонзается, как тонет, — взахлёб, и с блюдечка. И мужики! Приведёт и скажет — твой папа, дядь Саш, дядь Петь, дядь Коль; дядь Коль с месяц пирогами от личной семьи полечится, телевизор освоит и — домой, пироги-то ни с чем. А матушка — в кино, про любовь и импортное. Опять потом откармливать с новыми силами, от души — так, чтоб замуж.

И нашла-таки отчима, — мне давно двадцать пять, — и снова: твой папа. Я устал, — говорю, — дядь Саш, дядь Петь, дядь Коль, кончай перебирать! Вижу — новый дядь как не слышит ничего, улыбчивый. Обозлился и добавил вдогонку — а про совокупный продукт в политэкономии почитай! А эти, оказывается, зарегистрировались! Понял: теперь вдвоём на сериалы зачастят, пора, пока не поздно, отрываться — обрыдло пролетарское происхождение. И двинул молодожёнам предложение — выписывайте, ухожу в общагу. Новый дядь, улыбчивый, аж прослезился — видать, мой поступок вполне в сериале. Ты, говорит, парень, если что — на меня рассчитывай! Да что на таком рассчитывать можно! Мне б от полосатых половиков куда подальше, от генного притяжения, от честности этой ничтожной с трансформаторами по воскресеньям. Кто здесь родился и сдуру остался — ничего и никогда не значит; как прозвучало над пеленками «портфель», так портфелем и помрёшь — в лучшем случае передовиком производства.

Стоп-сигналом полыхнула вдруг красная обивка сиденья. Мужчина заметил первым и успел раньше, чем тётки ухватились за сумки. Он расслабился в притворный сон, чтоб было ясно без объяснений — его усталость значительнее, чем у прочих. Возможно, он тоже с ночи и, между прочим, без подозрительного азу в собственнических недрах.

Сокурсницы не зря зароились, да только от них воротит — он заочно знает, какое на какой бельё — при нём примеряли и торговались. Всё равно власти над собой жаждут.

Власть — штука без инфляции. Капитал. У нас давно коммунизм. Валюта семьдесят лет назад сменилась, и деньги отменены.

Он учёл и понял. Общественные обязанности рано или поздно сплетутся в права. Дилетанты, одиночки, пикетчики больше по телевизору, а здесь миллионный гегемон, который жрать хочет, а если не гегемон, то бабье царство. Да посмотрите в час пик — где мужчины? Из проходной — бабы, в проходную — все те же; магазины, мероприятия, субботники, общественные дружины... Куда мужиков подевали?! Они теперь — неформальное явление.

А кто из пикетчиков прорвётся — пусть, энтузиазм использовать, и на передовую их, на прорыв, для поднятия духа. У добросовестных дыхание не спортивное, они ж иссякнут, а ты сохранишься лидером, пусть и формальным. В общаге — отдельный аппартамент, деканат нагрузку понимает — я на курсе один. Присмотрелся на присутственных собраниях — элита вся, похоже, из таких же нуворишей. Цепкие, без сантиментов — партийные пасынки. Есть, конечно, и потомственные. В медицинском, как правило, жизни обучаются. Девочки, пьянки, таблетки, и тут же молчаливый аборт, свои же и помогут. Тылы у таких тренированные, эти — не пасынки, сыновья.

Но я свое место вовремя понял. Не мед, а пед. Тихо, без запоев, всегда при пиджаке и галстуке, девочек в аппартамент — дудки, в комнату только тома истмата, побольше, разных лет изданий. Комендантша скребётся истовой мышью, вползает на цыпочках...

Пересижу. Высижу. Выживу.

Над плечом мученически вздохнули.

... Расчёт, трезвая голова и чувство меры... На чувстве меры он внезапно встал, вслух уступив жизненное пространство отшумевшему вздоху. Ближние обернулись посмотреть на настоящего мужчину. Он обрёл свежий лик права и правды.

Жениться бы, вспомнил он, и опять отвлекся от содержания собственного лица и окружающего впечатленного человечества.

Чтоб много во мне не искала, а что есть — приняла на веру. Я их колготки видал — чего мудрить. Мужчине женщина для веры в себя. И женятся — на верующих. Зачем мне игры, когда нужно наверняка и в законе, я б и тянуть не стал, с первой встречи б — и предложение. Если б должность свою понимала.

Какую-нибудь с профилирующим папой — импортный для меня вариант. Мама б прослезилась, а мне такое — как долг взять, влип и обязан, крутись по чужим условиям. Жена с готовыми родителями — для морального инвалида, я здоров и готов с нуля. Хочу то, что могу оплатить.

За моей спиной нет поколений. В матушкиных бумажках видел жёлтый обрывок глянца с лицом староверки: чёрная, сухая, скупые скулы, не знавшие многословия, глухое платье под челюсть, жевала, наверное, скрежеща от ворота до подола. He спросил, кем такая приходится. На всю жизнь узнал бы.

Теперь я не связан. Не осталось имён. Не прижмёт прошлое. Чтоб и жена собственной бабки не помнила. Одно поколение проще контролировать.

В транспорт, уплотнив присутствующих, втиснулись трое в повязках.

«А этим чего? — удивился стоящий. — Тут же не развернуться!»

— Граждане, приготовьте документы! — предупредил из троих общий голос.

Прекратились насморк и чих, потеснились бабы и сумки, проснулись спящие, потеснили себя в надлежащие стороны. И для проверяющих оказался узкий коридор, вдоль которого выворачивались в непрекословной панике карманы.

«А у меня проездной», — обрадовался лидер и, приготовив его, как удостоверение личности, радостно ждал, когда от него потребуют отчёта.

Но трое громоздких и молодых прошли мимо общим плечом вперёд, даже не увидев его лица наизготовку.

— У меня же есть!.. — пробормотал он в их спины, но спины продвигались проверять остальных, тех, у кого могло и не оказаться, и перед ними суетились и рылись в одежде, a человек, оставшийся незасвидетельствованным, стал азартно всматриваться в прочих: не может быть, чтоб было у всех, зайцы обязаны быть, иначе зачем обществу контролёры!

— Я здесь! — выкрикнул он спинам, но спины уже выходили в переднюю дверь.

Он вырвался из проверенной массы следом, и догнал, и вышел, встроив себя в их единый шагающий ряд, и они, разомкнувшись, приняли его, как равного.

Транспорт скрылся из-под контроля в дальнейший рабочий день, оставив на остановке троих в повязках и одного, и ещё громоздкое здание, стену которого обозначал непререкаемый чёрный плакат с уверенным лицом посередине, лицо доходчиво объясняло гражданам про всё необходимое для жизни в социалистическом обществе. Четвертый чуть отстал, бросив на лицо узнающий взгляд, поправил фуражкой челку и ушёл в число спин и повязок.

Плакат торопился на практику по истории.