Рог Изобилия
И протянули ему камень
Часть I. Луна кричала
© Татьяна Тайганова
5.
А потом его взяли и, не спросив желания, отвели в школу, где ногам пришлось смириться с регулярным сорокаминутным пленом парты и где учительница, торопливая, озабоченная пьющим мужем и вытекающими отсюда неурядицами, нашла новое применение его рукам — вложила в них ручку и заставила выписывать крючки и палочки, напоминавшие плохо сколоченный забор. Руки подчинялись криво, оставляли кляксы и пятна на чистом бумажном поле, а голова всячески уклонялась от этого упорядоченного насилия и не давала принимать премудростей чистописания и счета.
Образовавшийся из малыша мальчик не мог уловить системы в том, чему его обучали, и шел к познанию мира прежним путем, охотясь за тайнами, маскирующимися под обычные явления. Для него мир по-прежнему состоял из бликов и узоров, земля шептала на невнятном языке, который, если слушать долго, вполне можно было постичь, а ночью, как и раньше, происходили события, отрицавшие день.
Он был невелик, и разные части тела росли вразнобой, опережая друг друга и вводя в заблуждение окружающих и его самого. Сначала выросли ноги, в основном в длину и в коленках. Потом резко выдвинулись ступни, разнося в клочья обувь и остановившись, наконец, в безразмерных кедах, которые постигли свойство расти вместе с ногами. Потом, спохватившись, потянулись в длину руки, тяжелея к земле каменеющими костяшками пальцев. Запястья, вырываясь из плена рукавов, росли углами, а суставчатые пальцы автоматически разбирали на составные части значительно большее количество предметов, чем создавали из частей.
Тело, объединяющее руки, ноги и голову в нечто целое, было лишено обычной мальчишеской самоуверенности и, стыдясь своего очевидного несовершенства, сутулилось в стручок, маскируя худобу и угловатую жилистость. Оно росло исключительно в длину, не отращивая массы мышц, и среди других уверенных и тренированных в междоусобной борьбе тел получило за свою сутулую протяженность мстительную кличку «хлястик». Впрочем, задирать пришлепнутого кличкой пацана было неинтересно — он реагировал слабо и не слишком обидчиво, избегая воинственного диалога: «Ты чё? — А ты че?..»
Человеческий малыш, окуклившийся в мальчишку, предпочитал оставаться в одиночестве и занимал свою голову несколько иными проблемами, чем прочее большинство. Борьба за власть, условия передела мира, установление различных видов мальчишеской тирании — все эти давно отшлифованные стереотипы существования, подчинявшие себе и земной шар, и маленький городок, совсем его не привлекали, слишком быстро раскрывая все тайное в человеческих отношениях и превращаясь в предсказуемую закономерность. Все было голо и просто — побеждает коварнейший, реже — сильнейший, победе сопутствует торжество одного и унижение, добровольное или насильственное, многих. Естественно попадая в толпу униженных, он очень скоро проникся отвращением ко всякому насилию вообще, определив для себя власть как провозглашение незыблемости частного случая — чьего-то «я», некоей малодостаточной тайны, не слишком неожиданной и часто повторяющейся. Вокруг находилось множество гораздо более удивительных вещей: неисчислимое разнообразие живых существ и растений, камней, гор, терриконов и человеческих построек, просто устаревших предметов непонятного назначения, — и все в равной мере имело право на существование наравне с человеком.
Ему необходимо было цельное знание о мире, но школа все немилосердно высушивала и расчленяла, поэтому он быстро утратил к ней интерес. Учеба превратилась в принудительную обязанность, избежать которой было невозможно, и система познаний видоизменилась в систему конфликтов. Учился он более чем посредственно, и для преподавателей, не переходя ни в обнадеживающее сословие ударников, ни в омрачающую их жизнь категорию злостных двоечников, остался неинтересен. Мальчик избегал общения, потому что не хотел подчиняться чьей-то уже определившейся воле и никому не решался навязывать свою. Одиночество временами его тяготило, но он понял и его благо, и упрямо предпочитал свою хилую независимость стадным содружествам.
Образовавшийся из малыша мальчик не мог уловить системы в том, чему его обучали, и шел к познанию мира прежним путем, охотясь за тайнами, маскирующимися под обычные явления. Для него мир по-прежнему состоял из бликов и узоров, земля шептала на невнятном языке, который, если слушать долго, вполне можно было постичь, а ночью, как и раньше, происходили события, отрицавшие день.
Он был невелик, и разные части тела росли вразнобой, опережая друг друга и вводя в заблуждение окружающих и его самого. Сначала выросли ноги, в основном в длину и в коленках. Потом резко выдвинулись ступни, разнося в клочья обувь и остановившись, наконец, в безразмерных кедах, которые постигли свойство расти вместе с ногами. Потом, спохватившись, потянулись в длину руки, тяжелея к земле каменеющими костяшками пальцев. Запястья, вырываясь из плена рукавов, росли углами, а суставчатые пальцы автоматически разбирали на составные части значительно большее количество предметов, чем создавали из частей.
Тело, объединяющее руки, ноги и голову в нечто целое, было лишено обычной мальчишеской самоуверенности и, стыдясь своего очевидного несовершенства, сутулилось в стручок, маскируя худобу и угловатую жилистость. Оно росло исключительно в длину, не отращивая массы мышц, и среди других уверенных и тренированных в междоусобной борьбе тел получило за свою сутулую протяженность мстительную кличку «хлястик». Впрочем, задирать пришлепнутого кличкой пацана было неинтересно — он реагировал слабо и не слишком обидчиво, избегая воинственного диалога: «Ты чё? — А ты че?..»
Человеческий малыш, окуклившийся в мальчишку, предпочитал оставаться в одиночестве и занимал свою голову несколько иными проблемами, чем прочее большинство. Борьба за власть, условия передела мира, установление различных видов мальчишеской тирании — все эти давно отшлифованные стереотипы существования, подчинявшие себе и земной шар, и маленький городок, совсем его не привлекали, слишком быстро раскрывая все тайное в человеческих отношениях и превращаясь в предсказуемую закономерность. Все было голо и просто — побеждает коварнейший, реже — сильнейший, победе сопутствует торжество одного и унижение, добровольное или насильственное, многих. Естественно попадая в толпу униженных, он очень скоро проникся отвращением ко всякому насилию вообще, определив для себя власть как провозглашение незыблемости частного случая — чьего-то «я», некоей малодостаточной тайны, не слишком неожиданной и часто повторяющейся. Вокруг находилось множество гораздо более удивительных вещей: неисчислимое разнообразие живых существ и растений, камней, гор, терриконов и человеческих построек, просто устаревших предметов непонятного назначения, — и все в равной мере имело право на существование наравне с человеком.
Ему необходимо было цельное знание о мире, но школа все немилосердно высушивала и расчленяла, поэтому он быстро утратил к ней интерес. Учеба превратилась в принудительную обязанность, избежать которой было невозможно, и система познаний видоизменилась в систему конфликтов. Учился он более чем посредственно, и для преподавателей, не переходя ни в обнадеживающее сословие ударников, ни в омрачающую их жизнь категорию злостных двоечников, остался неинтересен. Мальчик избегал общения, потому что не хотел подчиняться чьей-то уже определившейся воле и никому не решался навязывать свою. Одиночество временами его тяготило, но он понял и его благо, и упрямо предпочитал свою хилую независимость стадным содружествам.
К началу одного учебного года в их городок попала по распределению молоденькая учительница, закончившая университет в том самом Городе, где работала его мать. Учительница появилась в школе в сногсшибательном наряде, сияя нездешним блеском. Она была очень молода и из-за своих ярких тряпок казалась выпавшей из заграничного фильма.
Учительница наставляла младших в родной речи, а старших, кроме традиционного русского и литературы, учила еще и английскому, поскольку в малом учебном заведении уже давно выдавались аттестаты с прочерком на месте иностранного языка: несмотря на слезные мольбы директоров отдаленных школ, юридические ловушки и беспощадные правила распределения, выпускницы факультетов иностранных языков умудрялись счастливо избегать пасынка цивилизации, увенчанного тремя трубами. Перспектива занятий в свободное время огородничеством, а также существование фантастических водоразборных колонок на углах улиц и колодцев под окнами, поленниц, подвалов с картошкой и чумазых ребятишек, из которых невозможно выкорчевать южно-уральский акцент, повергала будущих подвижников народного образования в длительный шок, из которого они выходили то лаборантками НИИ, то секретаршами при неуловимых начальниках. Девицы были готовы на что угодно, лишь бы не топить печи допотопными дровами и не таскаться половину года в резиновых сапогах.
Временно смирившись с судьбой, новая учительница решила пронестись сквозь грядущую мглу своего срока заключения под знаменем великой победы над провинциализмом и над узостью взглядов местных педагогов. Она уже мысленно писала свою педагогическую поэму, но, разумеется, более смело, чем устаревший автор.
Демонстрируя свое широкое знакомство с иностранными языками сияющими заграничными лейбочками, юная литературная леди запорхала на фоне простенькой меловой побелки школьных стен, никак не вписываясь в местные представления об учителях. Леди не сутулилась скромно под тяжестью перенесенных знаний, а имела свободную походку, в которой все показывалось наилучшим образом. Ее блистающие очи неприемлюще отражали окружающее убожество занудного городишки, в котором ей предстояло отбыть три нескончаемых года.
Когда новенькая являлась улице, мелкие местные мужики притормаживали и собирались по трое-четверо, взаимно испрашивая друг у друга папиросы и следя жадно и насмешливо за ее фигурой вазочкой, в которой ничего не маскировалось, а, напротив, требовало внимания. Мужики сравнивали эту со своими женами, грубо склоненными над дебрями картофельной ботвы, и вдруг вспоминали, что на ногах их благоверных наверняка старые сапоги с обрезанными голенищами, и бронированные чулки спущены до колен, а лодыжки опутаны клубком вздувшихся вен и волосы безнадежно съедены многолетней дурацкой химзавивкой. И даже их дочери, еще молодые, казались рядом с этой старухами. И мужикам, привыкшим к непритязательности окружающих женщин, все эти туфли на толстых каблуках, натянутые на бумажные чулки в рубчик, и кримпленовые картонно-праздничные платья увиделись вдруг как очевидная ошибка, а навечно навязанная верность жен показалась коварным обманом и посягательством на конституционные права. Так что настоящая жизнь, в которой курили не «Приму» и «Север» и матерились как-нибудь особо изысканно, воплотилась в этой выписывающей плечами сложной узор безмужней фитюльке. Фитюлька, пытаясь примирить деликатность импортных туфель с искрошенными в гравий гранитными породами на разбитой дороге, бодро отстукивала каблучками ритм нездешней свободы, и мелкие мужички с циничным любопытством встречали ее лицо и беззастенчиво прилипали взглядами к самовлюбленной спине. А она тарахтела на уроках то на нездешнем русском, то на импортном, завораживая мальчишек из старших классов и не опускаясь до огородно-хозяйственных проблем.
Учительница наставляла младших в родной речи, а старших, кроме традиционного русского и литературы, учила еще и английскому, поскольку в малом учебном заведении уже давно выдавались аттестаты с прочерком на месте иностранного языка: несмотря на слезные мольбы директоров отдаленных школ, юридические ловушки и беспощадные правила распределения, выпускницы факультетов иностранных языков умудрялись счастливо избегать пасынка цивилизации, увенчанного тремя трубами. Перспектива занятий в свободное время огородничеством, а также существование фантастических водоразборных колонок на углах улиц и колодцев под окнами, поленниц, подвалов с картошкой и чумазых ребятишек, из которых невозможно выкорчевать южно-уральский акцент, повергала будущих подвижников народного образования в длительный шок, из которого они выходили то лаборантками НИИ, то секретаршами при неуловимых начальниках. Девицы были готовы на что угодно, лишь бы не топить печи допотопными дровами и не таскаться половину года в резиновых сапогах.
Временно смирившись с судьбой, новая учительница решила пронестись сквозь грядущую мглу своего срока заключения под знаменем великой победы над провинциализмом и над узостью взглядов местных педагогов. Она уже мысленно писала свою педагогическую поэму, но, разумеется, более смело, чем устаревший автор.
Демонстрируя свое широкое знакомство с иностранными языками сияющими заграничными лейбочками, юная литературная леди запорхала на фоне простенькой меловой побелки школьных стен, никак не вписываясь в местные представления об учителях. Леди не сутулилась скромно под тяжестью перенесенных знаний, а имела свободную походку, в которой все показывалось наилучшим образом. Ее блистающие очи неприемлюще отражали окружающее убожество занудного городишки, в котором ей предстояло отбыть три нескончаемых года.
Когда новенькая являлась улице, мелкие местные мужики притормаживали и собирались по трое-четверо, взаимно испрашивая друг у друга папиросы и следя жадно и насмешливо за ее фигурой вазочкой, в которой ничего не маскировалось, а, напротив, требовало внимания. Мужики сравнивали эту со своими женами, грубо склоненными над дебрями картофельной ботвы, и вдруг вспоминали, что на ногах их благоверных наверняка старые сапоги с обрезанными голенищами, и бронированные чулки спущены до колен, а лодыжки опутаны клубком вздувшихся вен и волосы безнадежно съедены многолетней дурацкой химзавивкой. И даже их дочери, еще молодые, казались рядом с этой старухами. И мужикам, привыкшим к непритязательности окружающих женщин, все эти туфли на толстых каблуках, натянутые на бумажные чулки в рубчик, и кримпленовые картонно-праздничные платья увиделись вдруг как очевидная ошибка, а навечно навязанная верность жен показалась коварным обманом и посягательством на конституционные права. Так что настоящая жизнь, в которой курили не «Приму» и «Север» и матерились как-нибудь особо изысканно, воплотилась в этой выписывающей плечами сложной узор безмужней фитюльке. Фитюлька, пытаясь примирить деликатность импортных туфель с искрошенными в гравий гранитными породами на разбитой дороге, бодро отстукивала каблучками ритм нездешней свободы, и мелкие мужички с циничным любопытством встречали ее лицо и беззастенчиво прилипали взглядами к самовлюбленной спине. А она тарахтела на уроках то на нездешнем русском, то на импортном, завораживая мальчишек из старших классов и не опускаясь до огородно-хозяйственных проблем.
В Городе, откуда проехало это обремененное высшим образованием существо, она не была ничем особенным, да она, собственно говоря, не была и ничем вообще, но здесь озверевшие от смачных мужниных плевков бабы закудахтали сначала по кухням и огородам, потом встревоженные жены и матери семейств стихийно организовали съезд в местном «Кооператоре», где обсудили все видимое и не видимое, приписываемое иностранке. Съезд, как положено, выработал решение: внушить фитюльке, чтоб не бегала на рынок в штанах с бедрами и ходила не волнисто, а как положено учителке, а еще лучше — чтоб ехала к себе домой и шепелявила по-ненашнски с тамошними, которым все одно — русский ли, другой ли, лишь бы не работать. Кто-то из женщин был выбран парламентером и послан с ультиматумом в школу. Ультиматум гласил: побрякушками на работе не обвешиваться, штукатурку с лица стереть, а об импортных тряпках забыть, потому что этак все потомство из города за границу смоется. Ввиду непедагогичности всего перечисленного ультиматум принять как есть, а освободившееся время тратить на хозяйство, а то — детей иностранке не доверят.
Учительница, округлившись глазами, удивилась и защелкала тяжелыми ресницами, а потом бойко затарахтела про этику, эстетику, литературных героев и столичные эксперименты. Парламентер, женщина суровая и немолодая, не уступила, настаивая до победного на строгом школьном уставе. Иностранка нервно сопротивлялась, но в конце концов разрыдалась в громкий голос, и поток торжественно звучащих слов «новаторство», «педагогика», «методика», «психология подростка» и прочих сменился гневной речью в адрес провинциальной серости, комиссии по распределению и папы с мамой, которые где-то не подмазали, отчего она и угодила в это подземелье, где аборигены с деревьев не спустились, а она по земле вынуждена ходить в одиночестве.
Парламентер, услыхав про деревья, рассвирепела, поняв заключительную часть монолога значительно быстрее, чем про этику и эстетику, и посоветовала, пока не поздно, вернуться к папе-маме, пообещав, что и подмазывать не придется. Но учительница оказалась упрямой, а может, дирекция не отпустила. Слезы высохли, смыв со щек тропические блики, — и это было ее единственной уступкой общественному мнению.
Наметив создание дружного коллектива учащихся на конец сентября, учительница решила простимулировать запрограммированный процесс спортивным походом в глубь уральского леса и этим навсегда покорить сердца своих учеников. Она живо представила себе всевозможные костры и походы, почерпнутые из пионерско-целинной литературы, и запланировала дальнейшее из готовых блоков прочитанной прозы. Она с воодушевлением ткнула розовым, не знавшим физической усталости пальчиком в недалекое от городка место на карте, надеясь, что оно окажется достаточно буреломным и диким, и отстоящим от школы не менее чем на двадцать таинственных миль.
Ученики, выросшие в двух шагах от сосновых сквозняков и знавшие все грибные и ягодные места в радиусе тридцати километров, энтузиазма не выразили, но пришли все в своем естественно-беспризорном виде, далеком от какой бы то ни было цивилизованной походной униформы, — пришли, влекомые любопытством к новому неразгаданному человеку. Разновозрастная компания, поджидая проспавшую иностранку, перебрасывалась репликами и делила в углу школьного двора на всех курящих накопленные бычки, сурово затягиваясь запретным дымом. Парнишки напоминали сейчас своих отцов, подстерегавших иностранку около магазина и рынка, а девочки вполне годились навечно окучивать картошку.
Учительница, округлившись глазами, удивилась и защелкала тяжелыми ресницами, а потом бойко затарахтела про этику, эстетику, литературных героев и столичные эксперименты. Парламентер, женщина суровая и немолодая, не уступила, настаивая до победного на строгом школьном уставе. Иностранка нервно сопротивлялась, но в конце концов разрыдалась в громкий голос, и поток торжественно звучащих слов «новаторство», «педагогика», «методика», «психология подростка» и прочих сменился гневной речью в адрес провинциальной серости, комиссии по распределению и папы с мамой, которые где-то не подмазали, отчего она и угодила в это подземелье, где аборигены с деревьев не спустились, а она по земле вынуждена ходить в одиночестве.
Парламентер, услыхав про деревья, рассвирепела, поняв заключительную часть монолога значительно быстрее, чем про этику и эстетику, и посоветовала, пока не поздно, вернуться к папе-маме, пообещав, что и подмазывать не придется. Но учительница оказалась упрямой, а может, дирекция не отпустила. Слезы высохли, смыв со щек тропические блики, — и это было ее единственной уступкой общественному мнению.
Наметив создание дружного коллектива учащихся на конец сентября, учительница решила простимулировать запрограммированный процесс спортивным походом в глубь уральского леса и этим навсегда покорить сердца своих учеников. Она живо представила себе всевозможные костры и походы, почерпнутые из пионерско-целинной литературы, и запланировала дальнейшее из готовых блоков прочитанной прозы. Она с воодушевлением ткнула розовым, не знавшим физической усталости пальчиком в недалекое от городка место на карте, надеясь, что оно окажется достаточно буреломным и диким, и отстоящим от школы не менее чем на двадцать таинственных миль.
Ученики, выросшие в двух шагах от сосновых сквозняков и знавшие все грибные и ягодные места в радиусе тридцати километров, энтузиазма не выразили, но пришли все в своем естественно-беспризорном виде, далеком от какой бы то ни было цивилизованной походной униформы, — пришли, влекомые любопытством к новому неразгаданному человеку. Разновозрастная компания, поджидая проспавшую иностранку, перебрасывалась репликами и делила в углу школьного двора на всех курящих накопленные бычки, сурово затягиваясь запретным дымом. Парнишки напоминали сейчас своих отцов, подстерегавших иностранку около магазина и рынка, а девочки вполне годились навечно окучивать картошку.
Поход начался торжественной линейкой, на которой были даны категорические указания: на привалах не пить (имелось в виду, разумеется, некипяченую воду), но старшеклассники задергали плечами, и за их спинами многообещающе забулькало нечто, притаившееся на дне рюкзаков; ноги было приказано беречь, костры не жечь, чтобы не устроить серию пожаров, не отставать, не купаться, не... Последовала длинная вереница всяких «не», после которых весь смысл подхода свелся к преодолению трудностей организованной цепочкой идущих шепотом людей. Приготовившиеся туристы недоуменно переглянулись — они купались в любой луже от ранней весны до поздней осени, всегда готовили еду на кострах, будь то рыбалка или сенокос, и не были повинны ни в одном лесном пожаре, потому что у всех сено росло и высыхало в одном и том же лесу.
Учительница, воображая романтику походных трудностей, воспетую студенческим фольклором и надеясь на джентльменское рвение со стороны старшеклассников, бодро впряглась в свой «ермак», слегка осев под его неожиданной тяжестью, и с компасом возглавила поход.
Она уверенно преодолела первые километры, сияя в траве, как желток на сковороде, яркими лимонными «бананами» и белыми адидасками, но через час из головы походной цепочки переместилась несколько в сторону, а после и вовсе почти в хвост, а ее ученики, строители будущей жизни, не особо старались быть джентльменами и настоящими мужчинами. Они не совсем нормальными голосами пели не совсем приличные песни и были почему-то мало похожи на образы литературных героев. Она обнаружила, что мэтры искусства, воспевая природные красоты и выдержку своих героев, упустили из виду неистребимые полчища комаров, ямы и кочки и ничего не сказали о том, как укладывать рюкзаки, чтобы в поясницу не упиралось, не давило и не ёкало с подозрительным хрустом.
Мальчик первый и, возможно, единственный, пожалел учительницу, уже потерявшую веру в жизнь, и, подойдя к ней на привале, сказал, что донесет ее рюкзак до озера.
Учительница посмотрела на него с неприязнью — он был мало похож на мужественного будущего строителя жизни, да и буркнул свое предложение таким тусклым от смущения голосом, что ей сразу все опротивело: и поход, который так хорошо получался у Сухомлинского, но почему-то разваливался у неё, и рвение комаров (уверенное знание того, что кусаются только комарихи, нисколько почему-то не помогало), и уже пьяноватые голоса подростков, громко переговаривавшихся на запретные темы, которые ее любимая литература всегда тактично обходила, и приземленно-хозяйственная суета девочек, без романтических теней на кругловатых лицах хлопочущих вокруг костра и торопливо приготавливающих обед будущим мужчинам. Она вдруг поняла формулу «дети — будущее» буквально прямо, и настолько зримо, что ее затошнило и от детей, и от этого будущего. Ужас, что ей придется из этого будущего разделить со всеми прочими даже самую малость, поверг ее в полную прострацию. Этот никогда не тревоживший лозунг ворвался в ее инфантильное сознание своей естественной сутью и пригрозил непримиримой куцей реальностью: будущее было уже тут, и на глазах становилось настоящим — девочки без тени сомнения или воображения примеряли на себя личину преждевременной старости, изображая привычно чрезмерную заботу о мужчинах, а будущие мужчины, снисходительно предоставив женской половине право и обязанность спешно их обихаживать, успели по привычному примеру отцов приложиться к «краске», в складчину купленной в популярнейшем магазинчике с лаконичным, не нуждающимся в рекламе названием.
Учительница, воображая романтику походных трудностей, воспетую студенческим фольклором и надеясь на джентльменское рвение со стороны старшеклассников, бодро впряглась в свой «ермак», слегка осев под его неожиданной тяжестью, и с компасом возглавила поход.
Она уверенно преодолела первые километры, сияя в траве, как желток на сковороде, яркими лимонными «бананами» и белыми адидасками, но через час из головы походной цепочки переместилась несколько в сторону, а после и вовсе почти в хвост, а ее ученики, строители будущей жизни, не особо старались быть джентльменами и настоящими мужчинами. Они не совсем нормальными голосами пели не совсем приличные песни и были почему-то мало похожи на образы литературных героев. Она обнаружила, что мэтры искусства, воспевая природные красоты и выдержку своих героев, упустили из виду неистребимые полчища комаров, ямы и кочки и ничего не сказали о том, как укладывать рюкзаки, чтобы в поясницу не упиралось, не давило и не ёкало с подозрительным хрустом.
Мальчик первый и, возможно, единственный, пожалел учительницу, уже потерявшую веру в жизнь, и, подойдя к ней на привале, сказал, что донесет ее рюкзак до озера.
Учительница посмотрела на него с неприязнью — он был мало похож на мужественного будущего строителя жизни, да и буркнул свое предложение таким тусклым от смущения голосом, что ей сразу все опротивело: и поход, который так хорошо получался у Сухомлинского, но почему-то разваливался у неё, и рвение комаров (уверенное знание того, что кусаются только комарихи, нисколько почему-то не помогало), и уже пьяноватые голоса подростков, громко переговаривавшихся на запретные темы, которые ее любимая литература всегда тактично обходила, и приземленно-хозяйственная суета девочек, без романтических теней на кругловатых лицах хлопочущих вокруг костра и торопливо приготавливающих обед будущим мужчинам. Она вдруг поняла формулу «дети — будущее» буквально прямо, и настолько зримо, что ее затошнило и от детей, и от этого будущего. Ужас, что ей придется из этого будущего разделить со всеми прочими даже самую малость, поверг ее в полную прострацию. Этот никогда не тревоживший лозунг ворвался в ее инфантильное сознание своей естественной сутью и пригрозил непримиримой куцей реальностью: будущее было уже тут, и на глазах становилось настоящим — девочки без тени сомнения или воображения примеряли на себя личину преждевременной старости, изображая привычно чрезмерную заботу о мужчинах, а будущие мужчины, снисходительно предоставив женской половине право и обязанность спешно их обихаживать, успели по привычному примеру отцов приложиться к «краске», в складчину купленной в популярнейшем магазинчике с лаконичным, не нуждающимся в рекламе названием.
Опасности придуманного похода и гениально мудрые решения, которые несчастное педагогическое существо нагородило в своем воображении в количестве, достойном авантюрного романа, очень быстро выродились в собственную лишенную всякого смысла усталость, сорванный до писклявой хрипоты голос и анархию разболтавшихся подростков, нисколько с ней не считающихся.
И еще этот супермен, вообще не походивший на возможного человека, сутулый и отвратительно вытянутый, которого, если бы развернуть его боком, и вовсе не было бы, — этот что-то бурчал, не поднимая глаз, и лицо его становилось вогнутым, а единственной заметной деталью оказывался нос, грустно свисающий на странно пустой физиономии. Ненавидя весь мир и особенно тот момент, когда она вообще зачем-то поступила в университет, она переложила из своего «ермака» в обтрепанный рюкзак мальчишки какие-то рассыпающиеся свертки — постыдное множество свёртков. Она предчувствовала, что будет этого мальчишку не переносить, потому что он всё понял — понял, что ей скверно, очень скверно, что она отупела от усталости, что это первый поход, когда она сама несёт свой рюкзак, который здесь не на кого переложить, что она хочет вернуться в асфальтовую надёжную твердь прямолинейного асфальтового Города, и что в лесу, равно как и в педагогике, она ровным счётом ничего не умеет делать.
И еще этот супермен, вообще не походивший на возможного человека, сутулый и отвратительно вытянутый, которого, если бы развернуть его боком, и вовсе не было бы, — этот что-то бурчал, не поднимая глаз, и лицо его становилось вогнутым, а единственной заметной деталью оказывался нос, грустно свисающий на странно пустой физиономии. Ненавидя весь мир и особенно тот момент, когда она вообще зачем-то поступила в университет, она переложила из своего «ермака» в обтрепанный рюкзак мальчишки какие-то рассыпающиеся свертки — постыдное множество свёртков. Она предчувствовала, что будет этого мальчишку не переносить, потому что он всё понял — понял, что ей скверно, очень скверно, что она отупела от усталости, что это первый поход, когда она сама несёт свой рюкзак, который здесь не на кого переложить, что она хочет вернуться в асфальтовую надёжную твердь прямолинейного асфальтового Города, и что в лесу, равно как и в педагогике, она ровным счётом ничего не умеет делать.
Продолжение: Часть I. Глава 6.
Поделиться:
Смотреть всё
Ещё почитать:
