Рог Изобилия

© Татьяна Тайганова

Часть I.
Часть II. Главы: 11, 12, 13.
Часть III.

12.

Мальчик остался в квартире один, он догадался об этом по особо гулкому состоянию стен. Он старался, чтобы плакать было негромко, неполноценный плач не облегчал, а незнакомое место не скрывало. Вместо того, чтобы прятать и смягчать человеческое страдание, оно оценивало его интенсивность. За слезами незнакомо сияла равнодушная белизна кафеля, и мальчик, ощущая на всякий случай ладонью твердую основу стены, выбрел в комнату. В комнате невозмутимо звучал все тот же хоровод вазочек и басовые ноты подсолнуховых лат. Мамы не было. Тогда человек опустился в изначале квадратных метров на неудобные углы колен и сосредоточился на страдании, чтобы поскорее его отбыть и потом уже ничего не чувствовать. Он вспомнил, что недавно хотел молиться своей матери, а теперь надо было молить за нее, но чтобы просить милости, нужен был понимающий предмет, душа которого могла бы угадывать желания, воплощенные в невнятную форму отчаянных рыданий. В этом месте множества вазочек не нашлось предмета, который мог родить надежду. И мальчик стал молиться небу за угрюмым потолком и еще за двумя этажами людей, прося кого-нибудь могущественного вернуть ему маму и сделать так, чтоб он оказался ей нужен, потому что ему должно быть рядом, чтобы оберегать, а она рядом не хочет, и теперь у него не осталось ничего, чем можно было бы жить дальше, а умереть так сразу он еще не готов, потому что собирался жить. Когда-нибудь он согласится и умереть, но сейчас надо прожить до следующего мига в этом глухом месте, которого, чтобы пересилить его могущество, нельзя бояться. Но здесь все страшно незыблемым равнодушием, и горький комок сдавливает все сильнее, и нету никуда свободы, а комок дергается и болит, может, оттого болит, что он вдруг выдохнул не весь Город, и какая-нибудь труба зацепилась изнутри и сжимает.

Мальчик плакал бестолково и долго. Невозвратимость прежней родины и необязательность его здесь терзали униженную душу, пока он не устал и от усталости не заснул, надеясь, что умирает.

Он смирился с униженным пенсионным строением, в котором обрел место для жизни, и научился не замечать въевшиеся в штукатурку надписи, навечно украсившие лестничные пролеты. Он привык к слепой двери, которой пока не мог вернуть лицо, и теперь проскальзывал за ее спину незаметно, чувствуя себя глубоко виноватым, как человек, не выполнивший клятвы. Среди чужих стен он обрел лишь раскладушку, одну личную чашку и полку в мамином шифоньере. Он привык к квадрату маминой комнаты, который имел свойство окружности: из его центра до любой точки расстояние оказывалось неизменно, и тайну этого феномена скрывали укоренившиеся в точке центра подсолнухи. Запах соседа-алкоголика запомнился навечно. Стены комнаты привыкли к подростку, уже не ждали от него необыкновенностей, а ощущали в себе, как начинку, которая должна была попасть в другой пирог.

Подросток ничего от своей мамы и не требовал, стараясь просто любить как-нибудь проще и понятнее. Он все еще надеялся на чудо, ожидая ласки от посторонней женщины. Сначала любить было трудно, потому что приходилось все время отвлекаться на то, чтобы надеяться. Потом надежда, наконец, перестала мучить, и не осталось даже ожидания. А когда не осталось уже ничего, явились вдруг незнакомые силы, подросток научился обременять маму своим присутствием минимально, и даже смог почувствовать, что, делая другому удобнее, он поступает хорошо. От удовлетворения боль замаскированной разлуки с мамой начала уменьшаться и перестала мешать упорству любви.

Чтобы не потерять маму полностью, подросток старался полюбить ее привычки, а в ее отсутствие продолжал те действия, которые она начинала при нем: вытирал пыль с подсолнухов, поправлял сбившиеся вазочки и даже готовил что-то миниатюрное. Он научился не сорить, не разбирать на части и все ставить на выверенное хозяйкой место. И тем продлевал присутствие мамы в своей душе.

Мама временно исчезала в горизонтах Города, но привычки ее оставались и начинали жить, отделившись от породившей их женщины. Они оказывались значительнее ее и подчиняли подростка порожней логике своего присутствия. И мальчик, чтобы понимать, доверчиво их наследовал, и вера в отсутствующую маму помогала не иссякнуть духом раньше срока.

Бюджет женщины несколько нарушился, теперь не всегда оказывалось возможным приобрести желаемое. Сын страдал аппетитом, хотя рос только костями. Женщине пришлось быть экономной, к чему она и раньше имела склонность, и быть экономной ей вдруг понравилось. Усложнившиеся денежные расчеты, дважды в месяц пополнявшие малочисленные духовные потребности, придавали жизни обоснование и представлялись упорным выполнением долга.

Женщина не приобретала книг. В доме всей читаемой литературой оказались ежедневная газета, выписанный после мучительных сомнений журнал «Работница», и отрывной календарик, которого хватало на целый год. Календарик женщина ценила особенно, потому что он функционировал в хозяйстве дважды. Женщина, лишь изредка испытывая желание заглянуть в следующий день, не стремилась узнать события года заранее и, экономно расходуя любопытство, пила информацию из календаря по капле в сутки. Уже прожитые листочки использовались до последней буквы: тщательно и несколько раз сначала прочитывался юмор, затем неторопливо постигался его смысл, потом следовала история из жизни дат или замечательных людей. Еще оставались набранные грубым черным штрихом произведения мирового искусства, искусство тоже поглощалось, и, наконец, женщина могла приступить к выполнению рекомендаций по хозяйству и домоводству, тщательно следуя рукодельческим советам. Мальчик мог заранее определить, как мама попытается разнообразить свой робкий уют и что начнет шить на следующей неделе. Но этого он не делал, потому что строчки календаря превратились в интимную личную жизнь мамы, и заглядывать туда было нехорошо. Оторванное оперение календаря, как дневник с обратным направлением, определяли жизнь женщины от будущего к настоящему.

Тщательно исследованный листок в хозяйстве не пропадал. Женщина, разрывая его пополам, чтобы каждая бумажка служила вдвое дольше, даровала листам вторую жизнь. Несколько скопившихся половинок складывались по порядку в вышитый кармашек, украшавший стену возле унитаза. Женщина долго приучала мальчика использовать враз не более половинки. Приучать оказалось трудно, потому что слишком интимно. Но вскоре подросток догадался сам, обнаружив, что слишком быстрое исчезновение туалетных миниатюр нервирует маму, и приучил себя к экономии, хотя временами тосковал по большим газетным листам и очень удобным лопухам, росшим около бабушкиного туалета. Впрочем, худощавая аккуратная мама по-прежнему оставалась для подростка существом загадочным, и потому несколько возвышенным. Было совершенно естественно, что ей для потребностей обыденной жизни необходимо меньше, чем простым людям.

Иногда он пытался с мамой разговаривать, но вскоре понял, что их невзаимные слова приводят к глубокой обоюдной растерянности: женщине приходилось что-то отвечать, а что именно, она не могла в себе найти. И чтоб не травмировать маму лишний раз, он перестал задавать вопросы, а приучил себя общаться действием: бегал в магазин за хлебом, старательно мыл пол и стремился всячески оказываться полезным. Иногда все же какой-нибудь разговор неотвратимо назревал и тихо и сухо разражался. Если он не оканчивался сразу и в перспективе грозило продолжение, то на следующий день мама торопилась захватить на работе вторую смену.

В цехе женщина иногда разговаривала — с другими женщинами, работающими за соседними столами. Там для нее находились и отношения, и симпатии, и даже проблемы. К ней неплохо относились, потому что она подтверждала своей аккуратной незаметностью общий порядок вещей и стабильность жизни. Кроме того, она не научилась подсиживать, злобно язвить и всегда готова была поделиться самым необходимым, что превращало ее в удобного члена коллектива.

Дома чужой сын казался непонятным, он стремительно вырастал, был неуклюж и уже говорил почти в ее макушку, от него пахло подрастающим мужчиной. Женщина не могла услышать в речи подростка лепет младенца, ей казалось странным, что она когда-то сумела родить такое большое. Когда у подростка начал ломаться голос, она перестала разговаривать совсем, потому что опасалась слышать в ответ сгущающийся регистр, принадлежащий уже мужчине. Мужчина в доме мучительно сковывал, она ни на минуту не забывала о его присутствии и вела себя натянуто и чопорно, пытаясь оказаться бесполой. В присутствии сына она горбилась и прятала грудь, а ноги вытягивала в сомкнутую струну куда-нибудь в тень стола. В конце концов на кухонном столе появилась неуместная и длинная скатерть. Женщина иногда догадывалась, что, наверное, можно жить и иначе, не опасаясь не слишком вероятных конфузов, но не могла привыкнуть к постороннему в доме и относилась к нему так, как могла бы относиться к малознакомому и несимпатичному человеку, вторгшемуся в ее монастырскую келью на вечное совместное поселение.

Женщине скоро могло стать сорок. Скупая и неразвитая ее душа сберегла тело от потерь, законсервировав на выдержке в тридцать лет. Эластичная кожа ровно обтягивала выражение лица; руки, привыкшие к миниатюрной кропотливой работе и неугнетающим размерам предметов, сохранили форму, не обременяющую взгляд. Почти тонкие пальцы жили спокойной жизнью, не проявляя излишней инициативы и неженственного многоумения. Руки в свое время избежали стирки множества пеленок, освобождения картошки от вязкого плена огородной земли и давно забыли ледяную воду пруда, глотающего непрополосканное белье. Они упорно принадлежали молодому телу, которое экономно расположилось в суховатых и стройных пропорциях.

Появление взрослеющего сына вдруг заставило тело осознать свою принадлежность женщине. Оно осторожно стало посылать в свои глубины замаскированные сигналы одиночества. Но сигналы никак не воспринимались, и телу пришлось действовать в одиночку, не рассчитывая на помощь сознания. Оно самостоятельно овладело техникой округлых движений и приблизилось к гармонии, задуманной природой, а женщина, ничего не подозревая, вдруг начала нравиться самой себе. Чувство приязни к себе не проходило, требовало общественного признания, а кроме того настойчиво вынуждало что-нибудь на себе подчеркнуть. И однажды женщина купила наугад патрон губной помады и осторожно провела им по губам. В лице тотчас что-то тотчас с готовностью отозвалось и изменилось, на его бледном пятне проявилась внезапная графика глаз, и они приобрели непривычно отдельное выражение.

Подросток впервые увидел на маме яркие губы. Он удивился, потому что природой это непритязательное ровное лицо было задумано в естественной неяркой гармонии. Но губы приобрели блики случайного праздника, и мальчик, испытывая доверие к оптимистическому и радостному цвету, потянулся к живому теплу лица. Он обрадовался: сегодня мама превратилась в другую, в ней что-то неуловимо изменилось в сторону давно ее ждущей красоты, и завтра изменится что-нибудь еще, а послезавтра она уже улыбнется новой розовой улыбкой и скажет ему что-нибудь хорошее.

Но мама смутилась, ушла в ванную и исподтишка съела нарисованное. Потом долго насухо протирала губы, избавляясь от ощущения, что совершила что-то непристойное. Это непристойное казалось еще хуже, чем выстиранные и вывешенные когда-то давно на веревочку чулки.

Доверчивая улыбка сына не позволила ей долго думать о себе слишком плохо. Женщина ощутила его надежду как признание чего-то в себе возможного, о чем она сама знает лишь смутно. И на следующий день, появившись в цехе, стараясь быть уверенной и небрежной, как ее соседки, она снова, спрятавшись в туалете, подкрасила губы. С замирающим сердцем женщина приступила к работе, ожидая то ли позора, то ли общественного сожаления. Но соседки оценили перемену доброжелательно, и одна из них, которая уже много лет пользовалась ее бесхитростностью и в свое время продала могущественные подсолнухи, снисходительно заявила, что сегодня она свежа, как майская роза, и просто девушка. Женщина не догадалась, что роза в мае — это преувеличение, но «девушка» ее чем-то смутила.

Отдельные женские личности объединились в коллективный разум для решения свежего события. Над женщиной завис общественный вопрос и множество подозрений. Еще вчера всех грела уверенность, что их товарка — не более чем мать-одиночка, и вдруг бессемейная подруга переметнулась в майскую розу — такое не может случиться без должного основания. Коллектив предпринял тайное расследование, но не обнаружил ничего, лишь на подозреваемом лице робко светилась единственная улика.

Через неделю к улике привыкли, а еще через неделю женщина, устав от обессиливающего напряжения, стерла с губ алый блеск и вернулась к прежней своей видимости.

О случайной помаде забыли, как о несбывшемся предсказании. Но через месяц случился обеденный перерыв, тесный клубок женщин около остывающих паяльников жевал обобществленные домашние пирожки и читал одним вслух общим голосом рекламное приложение к газете, недобро комментируя брачные объявления. Женщина трудилась над оконечностью пирожка и вдруг замерла, услышав, что принципиальный мужчина сорока лет и подходящего роста готов встретиться с экономной принципиальной женщиной, умеющей не обременять мужчину хозяйством, детей нет, жилплощадью не обеспечен.

С трудом придерживая взбесившееся сердце, она зациклилась: принципиальный... подходящего возраста... с экономной...

К концу смены она полыхала температурой в тридцать восемь и шесть десятых, и ее безвременно выпроводили домой. А еще через неделю, прячась, чувствуя себя не то больной, не то порочной, женщина добралась до брачной конторы и оставила там свою фотографию.

Худой и принципиальный согласился встретиться, найдя предложенное фотолицо вполне экономным и необременительным. Решающим доводом оказалось наличие квартиры и отсутствие детей, потому что в анкете женщина, абсолютно не задумываясь над словом «дети», уверенно поставила прочерк.

При встрече принципиальный человек признался, что работает в лакокрасочном НИИ и даже является завотделом. Признание женщину перепугало, потому что любая заведующая должность казалась ей невозможно высокой, как должность начальника цеха. Но вскоре она увидела лакокрасочный институт, занимавший не слишком большое здание, и поверила, что весь отдел принципиального человека занимает только три комнаты, общая площадь которых не превышает сорока метров. Ей стало несколько легче, потому что участок, где она работала, располагался на двухстах квадратных метрах.

Принципиальный человек был еще и обстоятельным и требовательным. Много лет его угнетало чувство ответственности. Он страдал чувством в одиночку, не только на работе, но и в оставшееся время, которое тоже почему-то всегда оказывалось рабочим. Обстоятельность побуждала его не принимать скоропалительных решений, и принципиальный человек не торопился до сорока лет, пока не обнаружил, что вставляет уже двенадцатую пломбу. Пломба чем-то вдруг напугала, он долго рассматривал свои зубы, потом пегую бородку, поросшую вдруг внезапной сединой. И пришел к выводу, что всё это от неправильного питания, на которое у него не бывает времени, и хорошо бы, если б кто-то такое время для него имел.

Его холостое начальственное состояние в институте давно стало поводом для иронии и почему-то всегда играло отрицательную роль в распределении квартир. Считалось, что начальник отдела НИИ вполне может существовать в коммуналке на безкухонной площади в одну сторону на два, а в другую на четыре метра. Сослуживцам жилплощадь казалась даровой и незаслуженной, потому что досталась в наследство от бабушки. Сам зав считал такую точку зрения вполне справедливой. у остальных, стремившихся получить квартиру, всегда находились убедительные доводы, он уступал и не настаивал. Но с ростом стажа его характер начал прямо пропорционально портиться.

Не упорствуя на заседании месткома, он, в свою очередь, сурово относился к подчиненным, требовал наказания за полуминутную задержку, боролся с чаепитиями и перекурами в государственное время, и его отдел — единственный в институте — отрабатывал время всех производственных собраний, которые с испокон века проводятся до окончания рабочего дня. В подчинении у зава находилось пять женщин и один мужчина. Все страдали проблемами одного возраста, одного образования и приблизительно одного положения. Женщины замечательно пекли торты, требовавшие признания не только дома и дальнейшего оформления в виде чая, все курили, играли в обеденный перерыв в теннис, входя в неистовый азарт и слегка задерживаясь к рабочему месту.

Борьба с подчиненными за их подчинение длилась с переменным успехом. Впрочем, вверенные заву работники были вполне добросовестными людьми и, возможно, мечтали тортами и чаем украсить скудный канцелярский быт и таким образом повысить производительность интеллектуального труда. К тому же обнаружилось, что принципиальный начальник неравнодушен к сладкому. Его начали подкармливать кондитерской архитектурой и через несколько праздников сумели немного приручить. Он решился допустить в рабочее время чай с пирожными, но дальнейшая общественная дрессировка зава на этом застопорилась, принципиальный зав остался полудиким и не прощал прочего.

Все пять женщин по очереди пытались женить его на себе, потом на подругах из бухгалтерии и машбюро. Зав оказался монолитом, он мечтал о диссертации и самостоятельно изучал впрок английский; возможная жена никак не укладывалась в график его работы. Пропорционально укоренению на службе зав терял привлекательность. К сорока годам он превратился в тощий канцелярский экземпляр с бледно-блондинистыми волосами и бурой бородкой; на разночинскую бородку сползал нос, имевший пристыженное выражение, далее следовали очки с мощными линзами — глаза зава были бледны, беспомощны и незорки, да еще и косоваты, но не внутрь, а нетрадиционно в разные стороны, а также порознь вверх и вниз. Рот был наделен такими же маломощными зубами, разреженными и не способными без помощи общепита осилить мясное блюдо. Мужчиной зава делал высокий рост, холодная вежливость и кривые ноги.

Пятерым женщинам, спасавшим от зава электрочайники, сочувствовал весь институт. Им гордились, как достопримечательностью, и почти любовно называли пионером, подразумевая клятвенную восторженность при выполнении общественного долга, но втайне надеялись, что все-таки он когда-нибудь растолстеет от тортов, а став толстым, уже не сможет быть прямолинейным, как КЗоТ.

Зав настойчиво долбил английский, читал для тренировки Артура Кларка в подлиннике и о женщинах долго не думал ничего хорошего. Они терроризировали его на работе, с веселой злостью разъясняя причины маникюрного запаха в конторе и криминальное присутствие плохо замаскированных недовязанных кофточек. Завидя приближающегося зава, женщины тут же переставали причитать над детскими ОРЗ и начинали артистично рассказывать скабрезные анекдоты или, изящно придерживая сигарету, выкрашенную в цвет губной помады, выясняли качество массандровских вин. Зав никогда в жизни не курил, а к вину относился, как фанатично преданный вере магометанин. Иногда, впрочем, перед ним смутно рисовался неопределенно приятный образ, имевший грудь (две — правую и левую) и стройные ноги — две, левую и правую, образ был лишен запаха табака, не ведал о чудесах косметики, не включался в нездоровый ажиотаж около винных отделов и замечательно готовил торты.

Зав по многу лет избегал отпусков, но именно к сорока годам вдруг оказался обременен свободой. Тополя пахли новорожденной листвой, и принципиальный мужчина в полной мере почувствовал достоинство своего высокого роста, ощутил безмерное одиночество и тоску по пушистому запаху женских волос. Поскольку он не привык проводить отпуск вдали от института, мечтая в тяжелый для отдела случай оказаться рядом, то в первый же день оплаченного государством отдыха сомнамбулически проследовал мимо вахтера сквозь первый этаж, осмотрел второй, третий и даже четвертый, и только перед лестницей, ведущей в КИП, обосновавшийся на чердаке, затормозил, не имея почему-то охоты видеть мужчин. Задумчиво постояв, он проследовал в обратном порядке и ко второму этажу угодил в женский обеденный перерыв.

С ним вежливо поздоровались, и движение вокруг теннисного стола умерилось. Женщины потеряли экспрессивную элегантность и вяло воззрились на зава, ожидая неизбежной морали за позавчерашнее опоздание к рабочим местам. Но притормозивший зав страдал от весенних запахов и ничего не замечал. Через три минуты теннис рассосался, а принципиальный мужчина остался с четким ощущением, что никогда не сможет найти здесь то, что ему необходимо. Забытый в воздухе запах духов задремал на облачных слоях сигаретного дыма и вверг зава в депрессию.

Две недели он осознавал новую потребность. Он не поддавался себе, но его не спасал даже Артур Кларк, пишущий на доступном английском. С потребностью зав боролся, как мог, погрузился в записки «Пикквикского клуба». Но в последний день отпуска худой принципиальный мужчина сорока лет и подходящего роста обнаружил себя в брачной конторе. Там смущающегося соискателя заверили, что все будет как нельзя более в порядке, что ждать долго ему вообще не придется, ибо меньше чем через месяц его объявление сможет прочитать все незамужнее грамотное население Города. Бойкая женщина, похожая на случайно оцивилизовавшуюся цыганку и работавшая в конторе сдельно, напористо заверила, что он не просто мужчина, а именно тот идеал, который требуется, и, весело хохотнув, добавила, что в случае неудачи сможет предложить по блату свою кандидатуру. Испугавшийся зав торопливо уплатил солидную часть своих отпускных и удалился смущенный и обнадеженный.

Ему действительно пришло множество предложений и фотографий. Одно шокировало его непринужденной откровенностью: корреспондентка лет тридцати заявила, что на браке не настаивает и хочет от него, так сказать, донорства, потому как она — женщина творческая и к семейной жизни неспособная, но ей необходимо родить ребенка, а то через пару лет будет поздно. К письму прилагалась фотография. С качественно прокатанного глянца смотрело правильное лицо весьма красивой женщины, в лице странным образом перемешалась немалая воля, гордость и пылающее избыточной активностью христианское всепрощение. Зав не мог поверить, что это лицо нуждается в донорстве, и ощутил дурноту и стыд, как будто его купили за полтора рубля на рынке. Чувствуя себя обманутым, он перебирал нераспечатанные конверты, стараясь на ощупь определить в них содержание и процент надежды. Выбирая сам, он совсем не желал, чтобы кто-то цинично выбрал его, использовал его мужскую возможность зачатия и потом отверг. Зав ощущал себя человеком принципиальным, а принципы требовали законно оформленных отношений.

Краснея заранее от следующего возможного оскорбления, он вскрыл негустой конверт, надписанный каллиграфически правильным почерком. На ладони оказалась фотография женщины лет тридцати пяти, приятно ничем не выделяющейся. Лицо женщины не имело никаких признаков неординарности, не казалось эмансипированным, его не уродовали творческие проблемы. Это было приятное лицо почти абстрактной женщины, значение его черт расплывалось и приобретало по желанию тот образ, которым мужчина по своему усмотрению мог его наделить. Зав всмотрелся в лицо, потом в почерк, потом снова в лицо — дисгармонии не наличествовало: человек, тщательно ставящий над каждой буквой «ё» обе законные точки, умеет соблюдать правила, и сердце зава нервно дернулось. Он не нашел на лице следов косметики, от письма — он специально его обнюхал — табаком не пахло. Изнутри конверта улавливался сладковатый кондитерский аромат, а сопутствовавшая анкета (письма не было) сообщала, что женщина замужем не была, разводов не имела, детей тоже, но зато имела законную жилплощадь и работает на заводе передовиком производства.

Он распечатал все конверты, разложил на столе все фотографии, потом и то и другое ссыпал с глаз долой в мусорное ведро, к вечеру все извлек обратно на стол, и через пару мучительных дней понял, что именно это лицо привлекает его всяким отсутствием выражения и характера. Через полмесяца решение было принято, и абоненты встретилось в безалкогольном кафе.

Они долго мучились, не зная, о чем можно друг с другом говорить. Вблизи женщина имела натуральное женское лицо с гладкой кожей и едва уловимым запахом нерезких духов, и на нем действительно не оказалось косметики. Она не решалась заговорить и смотрела на нового знакомого с надеждой, что тот избавит ее от возможного монолога. Мужчина был растерян, женщина напоминала записную книжку, переполненную чистыми страницами. Незнакомое лицо было лишено мимики и жизни, но робость и застенчивость располагали к себе его мужское достоинство.

Женщина, увидев перед собой новое качество худобы, такой отталкивающей в сыне, растерялась не меньше. Кроме того, партнер опять оказывался мужчиной, хотя и не в такой степени, как тот, давний, от которого ей когда-то пришлось забеременеть и родить. В конце концов она решила, что отпугивающая мужественность присутствует в этом человеке в минимальном количестве, и с ней впоследствии можно смириться, если уж не удастся искоренить. Встреча вдруг приобрела привкус безумного поступка, она с облегчением бы дезертировала, но мужчина решил иначе. Они съели две порции мороженого и с трудом разговорились, в диалоге было использовано так мало слов, как будто оба только что приступили к изучению иностранного языка. Зав предложил совместное посещение кинофильма, и они кинофильм совместно посетили. И встречались еще, и все так же им было нечего друг другу сказать. После очередного киносеанса мужчина пытался критиковать безнравственную пустоту импортных фильмов, женщина ничего в пустоте не понимала, и на всё, пряча испуг, с готовностью выражала согласие. Зав. воодушевился, осмелел и быстро привык говорить в одиночку: с ним не спорили, ему не досаждали собственным мнением и не выдыхали дым в лицо. Зав быстро ощутил возможность собственного превосходства и решил жениться.

Он торжественно, чувствуя себя на высоте, сделал женщине предложение, заявив, что рад ее нравственной чистоте и что они должны построить жизнь на разумных основах. Женщина, завязшая в новых отношениях, запаниковала, но не нашла в себе умения отказаться и решила обрадоваться тому, что теперь кто-то будет знать, как надо в жизни говорить и что делать. И согласилась и на разумных основах. Но мужчина тут впервые, и даже стараясь быть тактичным, поинтересовался квадратными метрами, на которых можно будет расположить предполагаемые разумные основы, и ей пришлось вспомнить о сыне, присутствие которого в своей жизни она невзначай скрыла. Теперь ей следовало пригласить мужчину в гости, она решилась на это крайне неохотно, что, впрочем, было воспринято как поведение правильное и ответственное. Она попросила придти через две недели. Он поинтересовался причиной, оттягивавшей желанные квадратные метры, и женщине пришлось срочно изобрести ремонт, который якобы необходимо закончить. Он объяснением удовлетворился, и они расстались на две недели.

Заведующий отделом НТИ в НИИ уверился и в себе, и в своем правильном выборе. Он радовался собственным поступкам настоящего мужчины и собирался, хоть и с запозданием, родить для дальнейшего воспитания какого-нибудь ребенка, которого научит принципам, пунктуальности и английскому языку.

Шокированная предложением мужчины, женщина пыталась всерьез почувствовать грядущую перемену в жизни. Грядущее ее испугало, потому что мыслилось еще более непредсказуемо, чем что-либо вообще. Она, отчаявшись разбудить собственное воображение, ринулась домой, ощущая панический грохот сердца об душу, стремительно взяла два отгула, лишив соседок по работе сна и покоя, а мастера — бодрого расположения духа и уверенности в благополучном исходе месячного плана. И вздрагивая всем телом от необъяснимости происходящего, ликвидировала самодеятельные цветочки со стен. От цветочков остались рыдающие засыхающие разводы, перепугавшие ее еще больше, и она с отчаяния решила, что для замужества действительно необходим ремонт.

Следующий день отскочил от ее жизни, как земля из-под лошадиных копыт в ковбойском фильме. Обои пришлось искать по всему Городу, а еще и эмаль, и водоэмульсионка, и таинственные флейцы, которых нигде не было, несмотря на рекламу, что они везде есть. Еще существовала проблема пылесоса, который отлично распылял у соседки, но даже не включался у нее. Подросток, необходимый сейчас, как деньги в конце месяца, куда-то исчез совсем не вовремя. Еще была неистребимая пыль под ванной, которая наследуется квартирой из ремонта в ремонт. В довершение опять взорвался и вышел из строя смеситель, душ протекает и шумно и неприлично капает, укротить его невозможно, потому что сантехник снова в запое. Холодильник, оказывается, облупился снаружи и пожелтел внутри, картошка кончилась, а мясные запасы съел все тот же чужой собственный сын, который сегодня и вовсе ей ни к чему, и что с ним теперь делать и куда деть. Кормить будущего мужа придется какой-нибудь травой, а траву приготовить с должным изяществом трудно, потому что трава всегда крошево, поглощаемое в количестве большем, чем мясо. Два дня отгула внезапно иссякли, а ремонт остался.

Следующие полторы недели женщина внушала квартире повиновение и идеальный порядок. Ее пугала энергия собственных рук, преобразивших квартиру так стремительно и незапланированно. Впрочем стены, впитав новую побелку, ничему не удивлялись и по-прежнему мало чем отличались от вчерашнего состояния: они лишь избавились от творческих цветочков и обрели свежий макияж. Женщина решилась было облегченно вздохнуть, но вдруг вспомнила о чулках с возможными дырками и о не совсем новом белье, о ночной рубашке с наивным жиденьким кружевом, совсем не похожей на импортный пеньюар, а вдруг именно кружево привлечет к себе критический пристальный взгляд будущего супруга — если, конечно, этот странный мужчина за оставшееся время не передумает. Она все еще надеялась, что он догадается передумать, но что-то толкало ее на приобретение нового белья и нескольких ночных рубашек, на покупку светильника с потусторонним интимным освещением и на смятенное уничтожение следов излишне стародевичьей жизни. Цех наблюдал за пожаром волнения на всегда бледных и сдержанных щеках женщины, строил немыслимые предположения и подозревал чуть ли не измену отечеству.

Мальчик ни о чем не догадывался. Женщина, не в силах по ночам засыпать, непрерывно вздыхала, мечтая избавиться каким-нибудь образом от грядущего объяснения с сыном, не находила никакой убедительной лжи и потому предоставила решение сложных вопросов судьбе, а сама устранилась от участия. Она скрывала и нервничала, эти чувства были непривычны и волновали, она недосыпала, но работала как всегда и не хуже, а волнение, придав лицу отблеск тайны, сделало его наконец по-настоящему привлекательным.

Подросток обрадовался и ремонту, и переменам в маме, и новым ночным рубашкам, которые увидел в шкафу нераспакованными и нечаянно. Перемены освобождали от утомления чувство почти уже израсходованной надежды: сейчас, сегодня, ну, если не сегодня, то уж послезавтра обязательно произойдет что-то, в их высушенной, как гербарий, квартирке объявится наконец долгожданное чудо, а вокруг холодного маминого лица заструятся тени чудесных превращений. Мальчик ждал и молился внутри себя.

Он обрадовался, когда мама вспомнила о борщах средней весовой категории, борщи переполнили множество маленьких кастрюлек, а мама настойчиво тренировалась в забытом их приготовлении. Борщ — это было что-то совсем не из их жизни и уж наверняка свидетельствовало о значительных грядущих переменах. В туалете рядом с календарными половинками, которым по-прежнему велся строгий учет, появился таинственным образом добытый рулон нежно-розовой бумаги. Пользоваться рулоном мама не разрешила, но далеко не убрала, а на следующий день к бумаге присоединилось дополнение в виде специального пластмассового кармашка смелых космических очертаний и нежно-бежевого цвета. Потом вдруг исчезла часть вазочек, и мама долго пыталась уменьшить объем разросшихся подсолнухов, чтобы суметь в будущем разместить где-то и будущего супруга.

Стены спокойно взирали на происходящее. На их памяти множество людей выходило замуж, разводилось, рожало и хоронило. Им была понятна свежая суета и паника женщины, они могли бы поведать о тысячах способов супружеского бытия и дать немало советов, но высокий смысл ровно оштукатуренного философского существования вынуждал наблюдать молча. К концу первой недели суеты у стен появился соперник — женщина принесла из комиссионного магазина большое овальное зеркало в раме под чугунное литье и определила его в ванной.

Зеркало имело бурное прошлое, сменило не одного хозяина и теперь внимательно разглядывало женщину, которая по утрам вопросительно всматривалась в его двумерный прозрачный лик. Оно наблюдало за женщиной, совсем не искушенной в созерцании божества собственного лица и предчувствовало скуку пресной жизни.

В комиссионку зеркало попало от другой старой девы, настолько очарованной тайной собственной красоты, что она так и не смогла собой поделиться еще с кем-нибудь. Прежняя хозяйка каждый день более часа себя совершенствовала, а потом долго ходила по улицам Города, ловя восхищенные взгляды мужчин, это переполняло ее до краев. Она каждое утро и каждый вечер приходила к зеркалу, и оно давало ей умные рекомендации. Прежняя новый день предпочитала начинать с новым лицом, и зеркало помогало в хитроумном творчестве, а лицо ежедневно оставляло с себя за таинственной властной поверхностью стекла незримый оттиск. Образы спрессовывались, запечатляя каждую видимую секунду человеческой жизни, и, если б догадаться, их можно было бы отслаивать один за другим и дойти до того дня, когда зеркало только прозрело и увидело первого человека, давшего ему смысл иллюзорного бытия. Эта странная вещь отражала человеческие мгновения куда-то во всемирное пространство, и через тысячелетия с ее ровной души можно было бы снять все попавшие в нее изображения.

Новая, робко и незаинтересованно заглядывающая в глянцевое свечение стекла, показалась зеркалу малоинтересным экземпляром. По утрам она бросала в его сторону осторожные быстрые взгляды, бесследно тонувшие в блеске серебра, и не догадывалась ничего совершить над своим лицом, не выкрашивала каждую отдельную ресничку, затаив дыхание от тщательной сосредоточенности, не украшала ни ушей, ни тела, и не восхищалась собственной неповторимостью. В зрачках пульсировала однообразная надежда и тайный страх. Женщина оказалась проста и незатейлива — без будущего, прошлого и без себя самой, и зеркало приготовилось застыть на долгие годы в затруднительном зевке, предвидя утомительное количество скучных отражений.

Подросток, если и останавливался перед полированной поверхностью, то ненадолго, смотрел слепо и мутно, как двухнедельный щенок, и стремился проникнуть силой мысли в запретную темноту оборотной стороны. Он не мог поверить в одномерное зазеркалье и пытался обнаружить необходимое для души дополнительное измерение.

Женщина настойчиво пыталась заставить себя ощутить какое-нибудь счастье, которое положено перед замужеством, но ничего похожего не приходило. К концу второй недели она обрела прежнюю бледность и спокойствие. Убрав с видимых мест все, что могло натолкнуть будущего мужа на сомнение в ее экономной порядочности, она придала квартире законченность штампа, равного множеству других. Кроме собственного сына все излишества оказались ликвидированными. Сын упорно продолжал присутствовать и доставлял теперь массу душевных неудобств. Уничтожив, кроме него, все признаки личной индивидуальности, женщина остановилась и перед ним, задумавшимся в ожидании невероятных перемен.

Она долго маялась, не зная, что бы такое произнести. Она предпочла бы убрать сына куда-нибудь в небытие и забыть, как неудавшийся черновик жизни. Но черновик не исчезал, черновик завис над ней бледным восторженным лицом и терпеливо чего-то ждал.

И женщина сказала:

— Ремонт. Кончился.

Подросток с готовностью кивнул, радуясь с мамой множеству света в плене оконных рам и свежему запаху не опыленной краски. Он молчал, стараясь не обременять маму размышлениями.

— Поклеили все... — вздохнув, решилась продолжить женщина.

Сын опять кивнул: действительно, они с мамой сумели употребить все купленные обои, одежды для стен вполне хватило и лишнего тоже не осталось.

Женщина поискала что-нибудь сказать еще.

— Мусор вынесли весь... — сообщила она.

Подростку опять пришлось очередным кивком поучаствовать в монотонном монологе. Вынесли и укрепили в бездонном мусорном баке, наполненном сразу и голубями, и кошками. Звери умудрялись жить в мире, вероятно, от чрезмерной сытости. А может быть, кошек и голубей объединяла общая страсть к полинявшим объедкам.

Женщина, произнеся несколько фраз, чувствовала потребность иссякнуть и молчать до завтрашнего ужина. Но необходимость пригвоздила ее к месту, и она отсутствующе сопротивлялась происходящему. Многоточия в конце монолога не должно быть, но оно почему-то возникало после каждой фразы и тянуло за собой новые нерожденные слова, которых она не желала.

На подростка накатил древний детский ужас: вот сейчас он, одинокий и маленький, будет вжиматься живой душой в камень, а зрачками в старенькие бабушкины обои, за непреодолимой и безжалостной стеной недосягаемости окажется мама, без которой невозможна жизнь на земле, потом мама заторопится пробормотать бабушке что-то невнятное, бабушке это невнятное не понравится, и начнет падать посуда, а он будет ждать, пока что-то ему принесет смерть от забвения. Подросток замер, не веря предчувствию, потому что все ремонтные дни надеялся чему-нибудь обрадоваться, осторожно придумывая причины и привыкая к их последствиям. Теперь возникло многоточие, и от его тяжелой тайны все могло испариться в небытность, как вскипевший пар.

— Чисто...

Обессилев, вздохнула женщина и села в кресло, боком к сыну.

Подросток уже не кивал.

Женщина вздохнула опять, не поворачивая лица. Больше никак подготовить почву она не сумела, отступления не находилось. Пришлось произнести дальше:

— У меня тут... Гости будут.

Мальчик вскинулся душой вверх, а предчувствие тоски в который раз сменилось надеждой: произойдут только гости, и не будет никакой беды, все жуткое просто показалось, мама позвала друзей, будет борщ и праздник, мама, быть может, захочет смеяться, а он из ванной потихоньку подслушает незнакомую музыку маминого смеха. Маме, наверное, надо помочь, а она не знает, как попросить его о таком непривычном.

— Я сбегаю... — растерянно метнулся подросток. — Я могу куда надо!

— Да, — согласилась женщина. — Сбегай. Можешь там переночевать.

— Переночевать? — не осознал сын.

— Ну да. Я не против. У друзей где-нибудь. — Поверив в свои силы, женщина оживилась: — Вот деньги. На кино. Мороженое тоже можно.

Подросток стоял неподвижно, медленно чувствуя, как умирает радость. Радость от удара почернела и взорвалась, а ее части все еще пульсировали где-то в сознании, уплывающем в темноту.

Жить каждый раз заново оказывалось очень трудно.

Он решил не верить, сел на пол перед мамой и позвал:

— Мама!

Женщина молчала и от дискомфорта ежилась душой.

Мальчик осторожно продолжил:

— Я, конечно... могу не быть. Я сумею. Я уйду. Тем более гости. Гости, конечно, важно. Да, это очень хорошо, что гости! — Он вдруг заторопился, подумав, что да, действительно гости, действительно важно, ведь не его гости, а гости к маме, значит, он может тут быть и ни при чем, это же естественно, просто его неуклюжее присутствие помешает маминой радости, значит, всё правильно, он просто уйдет куда-нибудь, он на вокзале переночует, а потом вернется во всё сразу переменившееся, в доме будут остатки радости, общения и праздничного стола, маме будет хорошо, и это самое главное. Главное, что он вернется и что ей будет хорошо. — Я найду где оказаться! — Он волновался, жалея, что никого из замечательных маминых гостей не увидит. — Ты не беспокойся, я, конечно, и в кино. И мороженое тоже! Я могу и еще куда-нибудь... Я потом приду, когда всё везде закроют, — быстро соглашался он на любые условия.

Женщина, не ожидавшая, что все так стремительно обойдется, в освободившуюся от трудностей секунду ощутила вдруг досаду и стыд. Стыд был неприятен, как раздевание у гинеколога, и наполнил раздражением. И она сказала вдруг странно твердым и уверенным голосом:

— Гости надолго.

Мальчик не понял.

Она заставила себя признаться в приближающемся будущем полностью:

— Я решила выйти замуж.

Сын опять глупо замер.

Это не гости, понял он. Замуж — это навсегда. И еще более невероятно, чем неожиданные борщи и ремонт. Он переспросил, не доверяя слуху:

— Выйти... куда?

— Замуж, — утвердилась в решении женщина. Звучало, как свадебные колокола из фильма про историю: «замуж-ж... замуж-ж...»

У нее тоже будут колокола.

Она имеет право на колокола. Она выглядит как девушка. Как майская роза. Как девушка, она ходила в кино. Ей сделали предложение.

Она как девушка. У нее нет детей. Может, они будут... потом. Когда-нибудь.

Если это потребуется.

— Мама! — крикнул мальчик.

Но слово уже ускользало в прежнюю невозможность, в небытие. Он хотел зазвучать так, чтобы стать услышанным, но внутри вдруг лопнул яркий мыльный шарик, оставив болезненное ощущение. «Мама» стало непоправимым прошлым.

— Ты... совсем... замуж?

Женщина не была уверена, что совсем, но кивнула утвердительно и с гордостью. Да, конечно. Она теперь будет совсем замужем, как все ее подруги на работе. У нее тоже будет свой муж из настоящего мужчины. Мужчины, который начальник в институте и учит нерусский язык в свободное от работы время.

Мальчик пришибленно молчал, молчал долго, переживая мучительный труд смирения.

Потом нашел в себе силы спросить:

— А этот человек... за которого ты... он хороший?

Женщина не знала, хороший он или плохой. Но теперь ей иметь собственного мужа уже хотелось. Она почувствовала, что телевизионное присутствие удовлетворить больше не сможет, и вопрос о том, хороший или плохой, стал несущественен.

Сыну она ответила:

— Он принципиальный. Поэтому он начальник. И порядочный человек. — Про порядочного человека она вспомнила из какого-то телефильма. Потом объяснила по-своему: — Он сказал, что я могу выйти за него замуж.

Подросток услышал про порядочного человека. Сначала было больно, потому что пришлось ощутить, до какой степени он маме мешает тем, что живет на свете. Но потом подумал, что, видимо, ничего с этим не поделаешь, умереть он сейчас сразу не может, даже если мама уйдет замуж навсегда. Но мешать, конечно, не будет, экзамены за восьмой он сдал, можно больше не учиться, а пойти куда-нибудь, где пригодишься, мама хочет уйти замуж — это то, что менять он не должен. Мама решилась что-то захотеть, и это главнее, и надо исчезнуть, чтобы она не передумала. И, может быть, это лучшее, что он может для мамы сделать. Вдруг она сумеет родить более удачно еще кого-нибудь, и вдруг случится так, что это окажется девочка, похожая на Раиску; новая Раиска научит маму любить, но будет делать любовь по-другому, чем он, не так беззвучно и более понятно, сразу и с самого рождения, и мама привыкнет к понятной любви быстрее, и уже не останется одна. А нового ребенка хватит надолго, потому что мама начнет его с самого начала, а не с середины, как его. Может быть, и порядочный человек, который нашел его маму, тоже лучше его знает, как надо любить; может быть, у порядочного человека все получается лучше, ведь он не зря начальник, начальнику нужно много и ответственно знать, и он сумеет любить его маму так, как надо. А сам он привыкнет, когда увидит, что маме стало хорошо. От этого, может быть, родится новая радость — если бы новые радости не рождались, люди давно бы кончились. Его мама обретет душу и будет счастлива. Конечно, он не станет мешать обретению, ведь он уже умеет любить издалека, и впереди у него для этого много лет.

И подросток промолчал в знак того, что всё понял.

И снова он бродил по Городу, а потом ночевал на вокзале, так как не решился сказать маме, что у него пока не получилось друзей. Подросток мог жить неприхотливо и малым. Экономить деньги на кино и мороженом было нетрудно, в Городе оказывалось достаточно зрелищ, за которые можно было и не платить, а обходиться без завтрака можно привыкнуть быстро, если не думать о еде.

В Городе пылилось лето, на вокзале в душном штиле замерли скамейки, переполненные кочующим человечеством. В человечестве оказалось много людей с необычными лицами путешественников, думающих о дорогах. И если бы не факт, что он опять оказался маме не нужен, то все было бы интересно. Потом он переночевал на вокзале ещё одну ночь — на всякий случай. Но к следующему вечеру подростком заинтересовался человек в милицейской форме. Ощутив его пристальное внимание, осиротевший мальчик не захотел вводить в заблуждение работающего человека, осторожно вышел с вокзала и отправился туда, где не удался его дом.

Продолжение: Часть II. Глава 13.