Авигея
Давай я тебя выдумаю
Волшебная повесть-сказка для детей и взрослых о событиях не совсем реальных и не совсем фантастических отправляет читателя в мир воображения ребенка. Автор предназначает свою книгу и родителям, которые будут читать ее детям вслух, учить их и сами учиться бережному отношению к людям и животным, ко всему окружающему нас миру.
_______________
«Давай я тебя выдумаю» [повесть-сказка] — ®Авигея Бархоленко.
Художественное оформление ® Татьяна Тайганова
Челябинск, Южно-уральское книжное издательство,
1992 год. — 240 с.
ISBN 5-7688-0363-7
«Давай я тебя выдумаю» [повесть-сказка] — ®Авигея Бархоленко.
Художественное оформление ® Татьяна Тайганова
Челябинск, Южно-уральское книжное издательство,
1992 год. — 240 с.
ISBN 5-7688-0363-7
Гость
Под мурлыканье Порфирия Федя заснул так крепко, что уже никакие сны не смогли пробиться к нему. А снам хотелось, чтобы их кто-нибудь досмотрел, и они просочились в комнату Фединой мамы, которая только что потушила свет и задремала.
Сначала ей приснилось, что в квартире опять появился Федин папа, что он лежит на широкой тахте, а она стоит рядом и загадывает ему загадку:
— Кем будет сын, если отец только и делает, что валяется на диване? Кем будет сын, если отец...
Но человек на тахте не слышал её. Она повторяла и повторяла свою загадку и, наконец, поняла, что у нее почему-то пропал голос и теперь уже никто её не услышит, сколько бы она ни старалась.
Человек на диване смотрел на неё ватным взглядом и громко спрашивал:
— Что ты сказала? Что ты сказала?
— Почему его слышно, а меня нет? — возмутилась Федина мама и поспешно заставила себя проснуться. Проверяя голос, она произнесла громко и отчетливо: — Этого ещё не хватало! Нельзя ли показать что-нибудь другое?
В толкучке снов произошло лёгкое замешательство. Каждый хотел выскочить вперёд, они начали бесшумно браниться и даже слегка сражаться на рапирах. А пока они пререкались и выявляли победителя, в открытое окно беспрепятственно влетел чей-то чужой сон и тихо-тихо опустился в изголовье около Фединой мамы.
Федина мама увидела чёрное ночное небо и множество поющих звёзд. Ей захотелось услышать, о чём они поют; она устремилась к ним в высоту и вдруг обнаружила вместо звёзд освещённые окна многоэтажных городских домов. В одном из окон звучала та самая музыка, которая давно ей нравилась. Но в городе было так много домов и ещё больше окон, они так похоже светились в ночи, что она не успела запомнить окно со своей музыкой, и снова проснулась.
— Безобразие! — пробормотала Федина мама. — Показывают то, что никому не нужно, и не дают досмотреть то, что необходимо! Я не согласна, прошу продолжение!
Она закрыла глаза и стала дышать ровно-ровно. Но её собственные сны заметили чужой сон и дружно вытолкали его из комнаты. Поэтому продолжения не получилось, а получился Ёрик, летящий мимо освещённых окон вниз. Хорошо ещё, что он успел крепко ухватиться за ножку торшера, и поэтому падал не очень быстро. Если бы он этого не сделал, то Федина мама его не заметила бы, а сам он оказался бы в Ужасной Темноте, а может быть, и ещё дальше.
Вместе с Ёриком Федина мама видела, как прекрасное окно их чудесной квартиры на восьмом этаже удалялось, становилось всё уже, как бы смыкалось, как глаз, который хочет спать. Зато приближались и открывались другие окна, тоже хорошие, но всё же не такие чудесные, как их родное окно, но и они тоже сужались и исчезали. Бедный Ёрик падал вниз.
Федина мама с нарастающим беспокойством считала проносившиеся мимо этажи: седьмой, шестой, пятый... Мимо неё стремительно промчалась голубая курточка, которая только что вырвалась из рук Фединой бабушки. Курточка догнала Ёрика и ловко натянулась на него, сама собой застегнувшись на блестящие пуговицы.
Ёрик поглядел вверх, туда, где скрылось окно с Порфирием, с Фединой бабушкой и Фединой мамой, и вдруг встревожился: что же произойдет, когда промелькнёт мимо последнее окно на нижнем этаже? Ведь дальше окон не будет, дальше никто не осветит путь, умолкнут голоса, которые доносятся из разных квартир, и он, Ёрик, останется в полном одиночестве. А когда ты остаёшься в полном одиночестве, то до Страны с Закрытыми Глазами всего несколько шагов, а иногда и меньше шага.
— Нет, — подумал Ёрик, — я не хочу туда, где нет голосов и освещённых окон.
И едва он это подумал, как торшер резко затормозил, потому что охотно подчинялся желаниям своего симпатичного хозяина. Он стал подниматься вверх, сначала к балкону, где сушились детские платьица и штанишки, потом ещё выше, где висели связки лука и вяленые рыбки. В этих квартирах жили хорошие, усталые люди, и хотя Ёрику страшно хотелось всё узнать и со всеми познакомиться, он не стал никого тревожить. Он спрятался под абажуром и поднялся к следующему балкону, на который только что вышел Грустный Человек.
Грустному Человеку часто не спалось. Он выходил на балкон подышать прохладным воздухом и послушать Ночные Голоса. Правда, от этого Грустный Человек становился ещё грустнее, потому что все Ночные Голоса были заняты своими делами, и ни одному не приходило в голову остановиться и поболтать с ним или хотя бы, пролетая мимо, пожелать спокойной ночи.
Грустный Человек стал грустным потому, что в детстве у него не было бабушки, которая рассказывала бы ему сказки, а его мама работала всегда в ночную смену и никак не могла пожелать ему спокойной ночи. Подумайте сами: ни одной сказки за всю-всю жизнь! И ни одной, ни одной "спокойной ночи"! Конечно, от этого загрустишь и улыбаться будешь только печально.
Торшер завис перед Грустным Человеком и попытался весело подмигнуть ему.
— Спасибо, — вежливо сказал Грустный Человек, потому что догадался, что ему хотят сделать приятное. — А я вот совсем не умею подмигивать.
— Тогда ты умеешь что-нибудь другое, — сказал торшер.
— Я пришел к выводу, что ничего не умею, — грустно сказал Грустный Человек.
— Этого не может быть! — встревожено замигал торшер, потому что знал, что человек, который ничего не умеет, очень быстро перестаёт быть человеком, а это печальное зрелище.—Неужели ты совсем-совсем ничего не умеешь?
Грустный Человек покачал головой.
— Разве я умею что-нибудь, если не сделал счастливым ни одного человека? — проговорил он. — Разве я умею что-нибудь, если никого не заставил весело рассмеяться и если не мог совершить даже самого маленького чуда?
— Да, — согласился торшер, — если человек не умеет этого, то он не умеет ничего.
— Вот видишь, — печально улыбнулся Грустный Человек. — Значит, я и есть тот, кто ничего не умеет.
Торшер кивнул. Свет его стал медленно умирать.
— Послушай! — воскликнул Грустный Человек. — Ты собираешься погаснуть? Ты собираешься погаснуть из-за меня?
— Возможно — да, возможно — нет, — помедлив, ответил торшер.
— Может быть, помочь тебе включиться в электрическую сеть? — предложил Грустный Человек.
— В электрическую сеть? — удивился торшер. — Ах, в электрическую сеть... А кто я, по-твоему?
— Лампочка, — ответил Грустный Человек. — С абажуром и длинной ножкой.
— Лампочка, которая говорит? — повеселел торшер.
— Всё может говорить, — сказал Грустный Человек. — Надо только остановиться и услышать.
— Так давай сделаем это, — сказал торшер.
Они остановились и стали слушать. И услышали, что ночь полна голосов и музыки. Они услышали шёпот листьев внизу, дыханье усталой травы, напряженье наивного гриба, прорывающего асфальт, и мурлыканье кота в чьей-то квартире наверху. И синей струной прозвучало чьё-то сожаление о чём-то неуловимом, и Грустный Человек протянул руки в темноту и прошептал:
— Я здесь...
А оглянувшись, увидел, что торшер светится ярко и ровно.
— Вот видишь, — сказал торшер, — меня не нужно включать в электрическую сеть... Я работаю на другой энергии. Можно к тебе в гости?
— Заходи, — пригласил Грустный Человек. — Это будет третий удивительный случай в моей жизни — чтобы кто-то летел мимо и вдруг зашёл ко мне в гости.
— А какие были у тебя случаи раньше? — спросил торшер. Грустный Человек ушёл взглядом далеко и оттуда сказал далеким голосом:
— Однажды я вытащил из воды тонувшую стрекозу. Она обсохла и улетела, а я остался смотреть на озеро. И вдруг вокруг меня закружилось множество изумрудных стрекоз. Они взмывали и падали, они зависали у моего лица и смотрели выпуклыми глазами, они переворачивались на скорости и делали мёртвые петли. Так продолжалось минут пять, и сухой шелест крыльев казался песней. И вдруг они разом исчезли. И я понял, что они летали для меня.
Ёрик перестал прятаться под абажуром, соскользнул по ножке торшера и сел на перила балкона.
— И это показалось тебе удивительным случаем? — спросил он.
— Да, — ответил Грустный Человек. — Это было очень красиво.
— А что было во второй раз? — спросил Ёрик.
— А во второй раз шёл по улице человек и дарил всем цветы. Прохожие обозвали его хулиганом и сдали в милицию. Чаю хочешь?
— Наверное, хочу, — сказал Ёрик.
— Тогда пошли, — сказал Грустный Человек.
Он вошёл в комнату и включил электрический чайник. Ёрик, обняв хвостом свой любимый торшер, влетел следом.
— Ну, и откуда же ты взялся? — спросил Грустный Человек.
— Сверху, — ответил Ёрик.
— Логично, — рассмеялся Грустный Человек. — Теперь это должно появляться сверху. На какой же энергии ты работаешь в наше время?
— Как всегда, — ответил Ёрик. — На воображаемой.
— Энергия воображения! — воскликнул Грустный Человек. — Вот чего я лишен начисто!
— Ты, наверно, ошибаешься, — возразил Ёрик. — Воображаемой энергии везде сколько угодно!
— Как ни жаль, во мне её нет совсем, — вздохнул Грустный Человек. — Я убедился в этом после того, как не смог вообразить, что мне улыбаются в трамвае или предлагают купить в магазине сказки братьев Гримм.
— Ой-ой-ой! — опечалился Ёрик. — Какой тяжёлый случай! Ведь это так просто — улыбнуться в общественном транспорте или купить книгу в книжном магазине. Если ты не можешь представить даже этого, то дело плохо.
— Очень плохо, — ответил Грустный Человек и загрустил совсем.
— Ничего, — попытался утешить его Ёрик, — зато у тебя впереди будет много удивительных случаев.
И Ёрик обнял Грустного Человека своим длинным хвостом и подогрел ему чай прямо в чашке.
Так сидели они долго-долго, пили чай с клубничным вареньем: Грустный Человек жаловался, как трудно ему без всякого воображения строить новые квартиры, и, наверное, будет лучше, если он пойдёт в дворники. А Ёрик говорил, что по поводу воображения никогда не стоит отчаиваться, тут нужна усиленная тренировка, а после тренировки совсем не трудно представить, что улыбаются даже те, кто въезжает в квартиры, которые строит Грустный Человек.
Грустный Человек решил тренировать воображение немедленно, и у него получилось, что он вместе с Ёриком кому-то снится, и он страшно огорчился, что его нет на самом деле. И чтобы появиться на самом деле, он решил лечь спать и присниться самому себе.
Ёрик проводил его до тахты и спел все колыбельные, которые никто не пел Грустному Человеку. Грустный Человек стал счастливым и заснул.
Сначала ей приснилось, что в квартире опять появился Федин папа, что он лежит на широкой тахте, а она стоит рядом и загадывает ему загадку:
— Кем будет сын, если отец только и делает, что валяется на диване? Кем будет сын, если отец...
Но человек на тахте не слышал её. Она повторяла и повторяла свою загадку и, наконец, поняла, что у нее почему-то пропал голос и теперь уже никто её не услышит, сколько бы она ни старалась.
Человек на диване смотрел на неё ватным взглядом и громко спрашивал:
— Что ты сказала? Что ты сказала?
— Почему его слышно, а меня нет? — возмутилась Федина мама и поспешно заставила себя проснуться. Проверяя голос, она произнесла громко и отчетливо: — Этого ещё не хватало! Нельзя ли показать что-нибудь другое?
В толкучке снов произошло лёгкое замешательство. Каждый хотел выскочить вперёд, они начали бесшумно браниться и даже слегка сражаться на рапирах. А пока они пререкались и выявляли победителя, в открытое окно беспрепятственно влетел чей-то чужой сон и тихо-тихо опустился в изголовье около Фединой мамы.
Федина мама увидела чёрное ночное небо и множество поющих звёзд. Ей захотелось услышать, о чём они поют; она устремилась к ним в высоту и вдруг обнаружила вместо звёзд освещённые окна многоэтажных городских домов. В одном из окон звучала та самая музыка, которая давно ей нравилась. Но в городе было так много домов и ещё больше окон, они так похоже светились в ночи, что она не успела запомнить окно со своей музыкой, и снова проснулась.
— Безобразие! — пробормотала Федина мама. — Показывают то, что никому не нужно, и не дают досмотреть то, что необходимо! Я не согласна, прошу продолжение!
Она закрыла глаза и стала дышать ровно-ровно. Но её собственные сны заметили чужой сон и дружно вытолкали его из комнаты. Поэтому продолжения не получилось, а получился Ёрик, летящий мимо освещённых окон вниз. Хорошо ещё, что он успел крепко ухватиться за ножку торшера, и поэтому падал не очень быстро. Если бы он этого не сделал, то Федина мама его не заметила бы, а сам он оказался бы в Ужасной Темноте, а может быть, и ещё дальше.
Вместе с Ёриком Федина мама видела, как прекрасное окно их чудесной квартиры на восьмом этаже удалялось, становилось всё уже, как бы смыкалось, как глаз, который хочет спать. Зато приближались и открывались другие окна, тоже хорошие, но всё же не такие чудесные, как их родное окно, но и они тоже сужались и исчезали. Бедный Ёрик падал вниз.
Федина мама с нарастающим беспокойством считала проносившиеся мимо этажи: седьмой, шестой, пятый... Мимо неё стремительно промчалась голубая курточка, которая только что вырвалась из рук Фединой бабушки. Курточка догнала Ёрика и ловко натянулась на него, сама собой застегнувшись на блестящие пуговицы.
Ёрик поглядел вверх, туда, где скрылось окно с Порфирием, с Фединой бабушкой и Фединой мамой, и вдруг встревожился: что же произойдет, когда промелькнёт мимо последнее окно на нижнем этаже? Ведь дальше окон не будет, дальше никто не осветит путь, умолкнут голоса, которые доносятся из разных квартир, и он, Ёрик, останется в полном одиночестве. А когда ты остаёшься в полном одиночестве, то до Страны с Закрытыми Глазами всего несколько шагов, а иногда и меньше шага.
— Нет, — подумал Ёрик, — я не хочу туда, где нет голосов и освещённых окон.
И едва он это подумал, как торшер резко затормозил, потому что охотно подчинялся желаниям своего симпатичного хозяина. Он стал подниматься вверх, сначала к балкону, где сушились детские платьица и штанишки, потом ещё выше, где висели связки лука и вяленые рыбки. В этих квартирах жили хорошие, усталые люди, и хотя Ёрику страшно хотелось всё узнать и со всеми познакомиться, он не стал никого тревожить. Он спрятался под абажуром и поднялся к следующему балкону, на который только что вышел Грустный Человек.
Грустному Человеку часто не спалось. Он выходил на балкон подышать прохладным воздухом и послушать Ночные Голоса. Правда, от этого Грустный Человек становился ещё грустнее, потому что все Ночные Голоса были заняты своими делами, и ни одному не приходило в голову остановиться и поболтать с ним или хотя бы, пролетая мимо, пожелать спокойной ночи.
Грустный Человек стал грустным потому, что в детстве у него не было бабушки, которая рассказывала бы ему сказки, а его мама работала всегда в ночную смену и никак не могла пожелать ему спокойной ночи. Подумайте сами: ни одной сказки за всю-всю жизнь! И ни одной, ни одной "спокойной ночи"! Конечно, от этого загрустишь и улыбаться будешь только печально.
Торшер завис перед Грустным Человеком и попытался весело подмигнуть ему.
— Спасибо, — вежливо сказал Грустный Человек, потому что догадался, что ему хотят сделать приятное. — А я вот совсем не умею подмигивать.
— Тогда ты умеешь что-нибудь другое, — сказал торшер.
— Я пришел к выводу, что ничего не умею, — грустно сказал Грустный Человек.
— Этого не может быть! — встревожено замигал торшер, потому что знал, что человек, который ничего не умеет, очень быстро перестаёт быть человеком, а это печальное зрелище.—Неужели ты совсем-совсем ничего не умеешь?
Грустный Человек покачал головой.
— Разве я умею что-нибудь, если не сделал счастливым ни одного человека? — проговорил он. — Разве я умею что-нибудь, если никого не заставил весело рассмеяться и если не мог совершить даже самого маленького чуда?
— Да, — согласился торшер, — если человек не умеет этого, то он не умеет ничего.
— Вот видишь, — печально улыбнулся Грустный Человек. — Значит, я и есть тот, кто ничего не умеет.
Торшер кивнул. Свет его стал медленно умирать.
— Послушай! — воскликнул Грустный Человек. — Ты собираешься погаснуть? Ты собираешься погаснуть из-за меня?
— Возможно — да, возможно — нет, — помедлив, ответил торшер.
— Может быть, помочь тебе включиться в электрическую сеть? — предложил Грустный Человек.
— В электрическую сеть? — удивился торшер. — Ах, в электрическую сеть... А кто я, по-твоему?
— Лампочка, — ответил Грустный Человек. — С абажуром и длинной ножкой.
— Лампочка, которая говорит? — повеселел торшер.
— Всё может говорить, — сказал Грустный Человек. — Надо только остановиться и услышать.
— Так давай сделаем это, — сказал торшер.
Они остановились и стали слушать. И услышали, что ночь полна голосов и музыки. Они услышали шёпот листьев внизу, дыханье усталой травы, напряженье наивного гриба, прорывающего асфальт, и мурлыканье кота в чьей-то квартире наверху. И синей струной прозвучало чьё-то сожаление о чём-то неуловимом, и Грустный Человек протянул руки в темноту и прошептал:
— Я здесь...
А оглянувшись, увидел, что торшер светится ярко и ровно.
— Вот видишь, — сказал торшер, — меня не нужно включать в электрическую сеть... Я работаю на другой энергии. Можно к тебе в гости?
— Заходи, — пригласил Грустный Человек. — Это будет третий удивительный случай в моей жизни — чтобы кто-то летел мимо и вдруг зашёл ко мне в гости.
— А какие были у тебя случаи раньше? — спросил торшер. Грустный Человек ушёл взглядом далеко и оттуда сказал далеким голосом:
— Однажды я вытащил из воды тонувшую стрекозу. Она обсохла и улетела, а я остался смотреть на озеро. И вдруг вокруг меня закружилось множество изумрудных стрекоз. Они взмывали и падали, они зависали у моего лица и смотрели выпуклыми глазами, они переворачивались на скорости и делали мёртвые петли. Так продолжалось минут пять, и сухой шелест крыльев казался песней. И вдруг они разом исчезли. И я понял, что они летали для меня.
Ёрик перестал прятаться под абажуром, соскользнул по ножке торшера и сел на перила балкона.
— И это показалось тебе удивительным случаем? — спросил он.
— Да, — ответил Грустный Человек. — Это было очень красиво.
— А что было во второй раз? — спросил Ёрик.
— А во второй раз шёл по улице человек и дарил всем цветы. Прохожие обозвали его хулиганом и сдали в милицию. Чаю хочешь?
— Наверное, хочу, — сказал Ёрик.
— Тогда пошли, — сказал Грустный Человек.
Он вошёл в комнату и включил электрический чайник. Ёрик, обняв хвостом свой любимый торшер, влетел следом.
— Ну, и откуда же ты взялся? — спросил Грустный Человек.
— Сверху, — ответил Ёрик.
— Логично, — рассмеялся Грустный Человек. — Теперь это должно появляться сверху. На какой же энергии ты работаешь в наше время?
— Как всегда, — ответил Ёрик. — На воображаемой.
— Энергия воображения! — воскликнул Грустный Человек. — Вот чего я лишен начисто!
— Ты, наверно, ошибаешься, — возразил Ёрик. — Воображаемой энергии везде сколько угодно!
— Как ни жаль, во мне её нет совсем, — вздохнул Грустный Человек. — Я убедился в этом после того, как не смог вообразить, что мне улыбаются в трамвае или предлагают купить в магазине сказки братьев Гримм.
— Ой-ой-ой! — опечалился Ёрик. — Какой тяжёлый случай! Ведь это так просто — улыбнуться в общественном транспорте или купить книгу в книжном магазине. Если ты не можешь представить даже этого, то дело плохо.
— Очень плохо, — ответил Грустный Человек и загрустил совсем.
— Ничего, — попытался утешить его Ёрик, — зато у тебя впереди будет много удивительных случаев.
И Ёрик обнял Грустного Человека своим длинным хвостом и подогрел ему чай прямо в чашке.
Так сидели они долго-долго, пили чай с клубничным вареньем: Грустный Человек жаловался, как трудно ему без всякого воображения строить новые квартиры, и, наверное, будет лучше, если он пойдёт в дворники. А Ёрик говорил, что по поводу воображения никогда не стоит отчаиваться, тут нужна усиленная тренировка, а после тренировки совсем не трудно представить, что улыбаются даже те, кто въезжает в квартиры, которые строит Грустный Человек.
Грустный Человек решил тренировать воображение немедленно, и у него получилось, что он вместе с Ёриком кому-то снится, и он страшно огорчился, что его нет на самом деле. И чтобы появиться на самом деле, он решил лечь спать и присниться самому себе.
Ёрик проводил его до тахты и спел все колыбельные, которые никто не пел Грустному Человеку. Грустный Человек стал счастливым и заснул.
А Федина мама проснулась, потому что в это время стало рассветать. Она вспомнила свой сон и рассердилась.
— Неужели у меня тоже ни капли воображения? — подумала она.
Федина мама решительно вылезла из постели и стала делать зарядку.
— Целую ночь смотреть про Грустного Человека и весёлых стрекоз! — возмутилась она. — Было бы гораздо полезнее, если бы мне приснился ремонт во всей квартире или даже капитальный ремонт во всем доме. Грустный Человек... Подумаешь, Грустный Человек! Кого в наше время можно этим удивить? А что касается воображения, то хоть бы кто-нибудь за всё время, пока мне снился, хоть раз вымыл руки! У них что — не было для это времени? Присниться мне с немытыми руками! Как же я наведу в мире порядок? Ну, нет! Сегодня же поставлю в свою комнату умывальник!
И Федина мама, постояв полчаса на голове для успокоения нервной системы, бодро побежала под холодный душ.
Как пьют Настоящий Чай - здесь
— Неужели у меня тоже ни капли воображения? — подумала она.
Федина мама решительно вылезла из постели и стала делать зарядку.
— Целую ночь смотреть про Грустного Человека и весёлых стрекоз! — возмутилась она. — Было бы гораздо полезнее, если бы мне приснился ремонт во всей квартире или даже капитальный ремонт во всем доме. Грустный Человек... Подумаешь, Грустный Человек! Кого в наше время можно этим удивить? А что касается воображения, то хоть бы кто-нибудь за всё время, пока мне снился, хоть раз вымыл руки! У них что — не было для это времени? Присниться мне с немытыми руками! Как же я наведу в мире порядок? Ну, нет! Сегодня же поставлю в свою комнату умывальник!
И Федина мама, постояв полчаса на голове для успокоения нервной системы, бодро побежала под холодный душ.
Как пьют Настоящий Чай - здесь
