Бабе Лене в Марьинском

Брехали псы по окраинам зла.

Старуха ведро с молоком несла.

— Кому молока пополам с золой,

Кому льда с водой, полыньи с бедой?



Чугунок да ухват, бревно да хребет —

Мой мужик меня бьёт уже сорок лет,

А когда меня нет, то корову бьёт,

Корова боль словно воду пьёт.



Сочится в траву из вымени боль,

Катается в поле перекатная голь.

Тлеют корни берёз — будет сено седым,

Лес чернеет, глотая собственный дым.



Бревно на хребет, да ухват на горшок —

Русская баба живёт хорошо,

Русская баба у всех на слуху —

Всякую му́ку смолотит в муку́.



Зиял под небом обугленный лес.

Старуха брела по Стране Чудес.

…Кому молока пополам с золой,

Льда с водой, полыньи с бедой?

Были твои глаза — в них себя узнавали кошки,

заподвальные-большие-неторопливые,

тягуче ленивые сквозь косые седые пряди дождей,

смывающих советскую пыль с улицы Грига Города Королей.

Они ни хрена не боялись — ни воды, ни собак, ни людей,

и умывались насухо, восседая копилками,

пятнистыми кувшинами и полосатыми кринками

по серединам луж разливанных и влажных помоек,

по берегам Прего́ли, по развалинам строек,

не сводя с проходящих прищуренных мудрых очей,—

веско-прыгучие звери калининградских ночей,

не оставлявшие отпечатков

на узких камнях немецкой брусчатки.

Кошки из Зурбагана, знавшие языки всех портов,

смотрели в наши глаза на лучшем из языков.



Были отражения от фонарей Города Королей,

который даже сквозь дни проступал тенями —

рыцарские доспехи сквозь русско-советскую речь.

Город позволяя шагам победителей течь

по горбам мостовых, вбитых для карет королевских,—

и наши зрачки тонули в их мозаичном блеске.

Был и зелёно-глубокий бархат — всего лишь кусок,

к шее приложенный и просветливший кожу,

и тотчас на прежнее древнее место уложенный —

выдох до задыхания — «Таня, когда-нибудь... Нет?

Пусть будет такое платье... Пусть оно будет, Таня...»

Но этот лоскут обманет, и через двадцать лет

Валентина его достанет, чтобы отдать сестре

для отделки чужого «будет».



Были руки, поющие в танце круглые звуки

и музыку линий, просторной амфорой

были бедра, и нераскрытые створы ног

ещё не ступили за семейно-простынный порог.

Был на двоих девичник с валютными банками

морского сока густого манго,

был опережающий ритм ещё девичьего танго,

стрелявшего по узким стенам хрущёвки без эха

обжигающе жадным смехом, слишком похожим на плач

из будущего, обещавшего Аргентину, мате и мачо.

Раскалённые танцем девичьи плечи

зеркала отражали обратно,

повторяя не слишком слышно и не очень внятно

многократное «пусть оно будет...»

будет... пусть придёт и разбудит.

А ещё были рыжие пряди барменши с Юкона,

А ещё было тело свечи — тепло, бело и полно...



Выслушай и мою душу до того, как время связи разрушат:

она уже народилась из маленькой точки

и набухает — видишь — единственной почкой,

я уже знаю, подруга, как свечи сгорают

без всякого дыма свою полноту сполна отдавая,

я уже знаю, что значит жить без остатка,

как тянется патока быта ни горько ни сладко,

я понимаю уже, что это значит,

когда дитя-мужчина-алкаш молит молча из-под забора,

и взять вот такого домой, без крови почти и без крова

зная, что только могила была бы ему опорой,

и драться с его судьбой, рожая заново-снова,

не ждать от дитя мужчины, но видеть в мужчине ребёнка,

который не может не станет не будет

топить слепого котёнка,

и криком взлетит в потолок над своей головой:

«Прости, я его не могу — это мой, этот — мой!»



...Лечить годами борщами, теплом и телом

и ждать только веры, одной только веры.

Татьяне Жмайло

Что ж не любишь меня, родной?

Собирайся, пойдём домой.

Там наш кот ждёт тебя у крыльца,

там твой сын заболел без отца,



Чей стакан здесь стоит, пустой,

там, где навзничь лежит и твой?

И простыл кусок пирога...

Что ж, зазноба не дорога.



Высыпая пустые листы,

здесь сухие стоят цветы,

и чужая зияет кровать —

в ней заснуть и больше не встать.



Здесь гадают по цвету волос

и в посуде таится рознь...

...Ты бутылку с собой принёс...

Ты ж щетиною весь зарос...



Слышишь? — падая, бьётся стекло.

Равнодушием заволокло

эти стены, окно и пол...

Кто ж тебе про меня наплёл?..



Милый мой, нетрезвый, родной,

этой девочке быть одной.

Пусть она во сто крат смелей —

здесь в купели не моют детей.



Ничего ты здесь не найдёшь,

только душу в пыль изотрёшь.

В этом доме пахнет тоской.

Что ж молчишь так, тяжёлый мой?



Ну какой я тебе конвой...

Собирайся... пошли... со мной...

Осторожней, косяк... дверной...

По тропинке... Держись рукой...



Не люби меня, мой родной,

не люби. Но вернись домой.

Галине Щекиной

Сестра, оторвись от кухо́нного дна.

Чужая и близким, и дальним,

ты, может быть, небу нужна.



Когда небо не слышит тебя —

без тебя остывает земля.

Падай ниц — падай вниз,

болью в боль, глиной в глину,

плотью в плоть, грудью в грудь,

чтоб, пустыню расплавив телом,

влагу руслам иссохшим вернуть.



До исподнего выпиты силы

и твоей ненасытной землёй.

...что ж так властно теперь мерцает

вдоль тебя, под тобой, над тобой?



Наши души не плачут, а ждут.

И не мы их ведём, а они нас ведут.

Никто не построит твой дом,

твоего не взрастит за окном,—

сама свою воду носи

и травы свои коси —

строй сама свою землю, сестра.

День за днём, от утра до утра

строй свою говорящую печь,

кирпичи слагая как речь.

Дожди нити протянут в станок —

Заснует по основе уток —

Так сбивается ткань полотна

От гряды до небесного дна.

Строй сама свое небо, сестра.

…Запоет огнём береста —

вышьет дым покрывало небес.

…Тебе нужно ещё чудес?

Маме

Под пятой моей хруст, хруст,

снег кругом слеп, пуст.

Выдох — вдох, да и след в след

через ночь — да и в толщу лет.

Иду час, иду день, век.

Кто я? Где? Это я — человек?

Тело? Взгляд? Тропе нет лица,

нет начала и нет конца,

Через кладбище живо прошла —

тихо там. Не мешала, шла —

только шаг за шагом тропа.

Выдох-вдох — и весь мир пропал

за окраину ночи. Пусть.

Мы идём — я и мой хруст,

мы вдвоём — я и мой путь.



А луна запрокинула лик —

Рот поёт, а доносит — крик.

Мнится ей: приплывут на зов,

созывающий твердь веков,

души спящих. Но этот плач

породил безымянный палач —

отлив боли, опять прилив.

Лоскут ветра к луне приник —

как гола ты, моя сестра,

как беременна, как проста!

Полынья облаков густа —

как жестока твоя купель!

Ты пуста, ты — весь мир потерь.

Тщетно звать миллиарды лет —

не придут уже, милая, нет.

Души что-то у нас не те —

не летучие к высоте.

Кто же взял да и сунул в клеть?

Одиночество — это смерть.



Я лишь путь. На мне нет лица —

Я движенье к концу от конца.

Я лишь знаю, что где-то — свет,

светит там, где и мира нет.

Замаячит в конце пути.

Но до света — ещё идти.

Знаю — свет гнездится в окне,

маяком оставленный мне.

Мамой держится эта нить —

чтобы мимо не проскочить.

Застучу в живое окно,

через дверь — в жилое тепло.

Мамин взгляд. Пуховой платок.

Кошки рады и ждут итог —

путассу со дна рюкзака.

День-другой — им достанет пока.

Мои валенки встанут в печь

отходить и тепло беречь,

Дом обнимет плечи теплом —

станет ёмко под этим крылом.



Выдох — вдох, да и след во след

через ночь — да и в толщу лет.

Под фуфайкой — холод да пот.

Я дойду до своих ворот.

Путь помечен следами ног

всех спешивших к теплу гнезда.

Упадёт под забор звезда —

путь конечен. И вот крыльцо.

Бесконечно — родное лицо.

Себе

Вязать слова

                  в снопы травы —

пусть сбудутся потом.

Заварим чай

                   среди зимы,

мурлыкая с котом.



Чем меньше слов —

                       тем больше дров,

целительней тепло.

Откроем печь,

                  заложим щеп,

поставим хлеб в чело.

Пусть с дымом

                   вынесет ущерб,

чинимый чьим-то злом.

Разбудим кошке

                     сонных мух —

пусть верует в улов.

Совьём её

             волшебный пух

в котёночье гнездо.



И недовязанный носок,

и вышивку крестом —

                               под стол.

И молча поделить пирог

на душ семейное число.



Чего ещё искать и ждать?

Собою свой ковчег питать.