Авигея
Сколько стоит песня
© Авигея Бархоленко.
Мать металась на постели, шептала, не открывая глаз:
— Сыночек, Василёк… Как же ты будешь без меня?
Василь ходил по комнате, баюкал сестрёнку. Сестрёнке всего несколько дней, у неё туманные глаза и личико древней лесной старушки из сказок матери.
— Василёк, — шептала мать, — умру я… Ты не пугайся меня мёртвой-то, слышишь, Василёк?
— Слышу, — хрипло ответил Василь. У него вдруг пересохло в горле.
Мать медленно выпрямилась под одеялом. Руки успокоились на груди.
— Не бойся, сынок, — сказала она. И больше не говорила и не двигалась.
А сестричка всё плакала на руках, плакала громко, потом тише, а потом и совсем перестала плакать. И кругом была ночь, и были гитлеровцы, а Василю было десять лет.
Днём соседи похоронили вместе и мать, и синеглазую сестрёнку. Тётка Даша звала Василя к себе, но он только помотал головой. Прибегали мальчишки, товарищи и, войдя в дом, притихали, посапывали от неумения утешить. Петька Чебуков подарил биту, которая раньше очень нравилась Василю. За окнами, невдалеке, слышались выстрелы — кого-то расстреливали эсэсовцы.
Поплелись одинокие дни, длинные, как осенний дождь. Василь ложился спать засветло, потому что ложиться в темноте было страшно. И вот раз, когда на улице тихо тлели сумерки, раздался осторожный стук в окно. Василь спрыгнул с кровати, подкрался к окну, посмотрел сбоку: прижимаясь к стене дома, стоял парень в разорванной рубахе. Парень оглядывался и настойчиво, хотя и тихо, постукивал по стеклу.
— Хозяева, — вполголоса говорил парень, — откройте окошко, черти полосатые… Ей-богу, я не жулик!
— А кто же? — строго, но тоже вполголоса спросил Василь.
— Браток, — обрадовался парень, — открой окошечко, враз всё объясню…
Парень легко перемахнул через подоконник, прислушался к чему-то и подмигнул Василю.
— Ну? — сдвинул брови Василь. — Ты кто?
— Я-то? А я — Степан.
— А-а… — протянул Василь. И предложил: — Картошки варёной хошь?
— Дай-ка полотенце — руку перевязать… Само собой, съедим и картошку. Только прежде вот тебе махра, пойди посыпь возле того жёлтого дома на углу. Чтоб в случае чего — собаки почихали малость! — И парень снова подмигнул.
Когда Василь, рассыпав махорку, где было велено, возвращался домой, в центре города ухнуло солидно и тяжело, и вслед заухало и затрещало часто и помельче, будто семечки жарили на гигантской сковородке. В небо повалил дым.
— Складики-то немецкие — тю-тю! — подмигнул ему Степан. — А теперь, друг сердешный, докладай, почему живёшь один. Батя где? На фронте, так. А мать? Невесёлая, брат, история… Но ты нос не вешай, понял? Давай картошку есть. Сам копал? Дело. Слушай сюда, курносый: хочешь, крёстную тебе пришлю? Обыкновенная крёстная, родственница тебе будет, понял? Порядочек тебе наведёт, и всё такое.
— А это ты — склады-то? — спросил Василь. В ответ Степан только щёлкнул его по вздёрнутому носу.
Следующий день он просидел на чердаке. Василь сварил чугунок картошки и тоже забрался к нему. Они разговаривали и в слуховое оконце посматривали на улицу. Около полудня на дороге показались конвойные с собаками и колонна пленных. Колонна долго шла мимо дома.
— Куда это их, а? — шёпотом спросил Василь.
— Тут лагерь для военнопленных, туда гонят.
И снова они смотрели на серую, пыльную колонну. Один из пленных, поравнявшись с домом, остановился на миг, ясно означилось его землистое лицо. Василь вцепился в оконце, закричал страшно:
— Па-а-пка-а!..
Пленный с серым лицом дёрнулся и опустил голову. Сзади его подтолкнули другие пленные, и стали видны только одинаковые серые спины. Степан держал рвущегося Василя, зажимал ему рот, уговаривал:
— Нельзя… Нельзя кричать, и бежать никуда нельзя… Молчи, Василь.
Колонна скрылась в пыли. И собаки скрылись в пыли. Василь перестал вырываться, заплакал судорожно. Степан до искр затянулся самокруткой.
— Не плакать надо, а ненавидеть, — сказал он.
В ту же ночь, он ушёл.
Через неделю во двор зашла незнакомая женщина. Василь сидел на крыльце, гладил облезлого кота, вопросительно смотрел.
— Василёк? — проговорила женщина.
И оттого, что женщина назвала его так же, как раньше называла мать, и оттого, что у женщины был протяжный, ноющий голос, и оттого, что глаза её смотрели ласково, — Василь всхлипнул, бросился к ней и уткнулся лицом в мягкие, добрые руки.
— Ты — крёстная? — спросил он, вдыхая тёплый и тоже добрый запах её платья.
— Крёстная, сыночек, крёстная… Пойдём-ка в дом, покажи, как живёшь.
Принесла крёстная что-то в узелке. Когда Василь полюбопытствовал, то увидел сапожные щётки и баночки с ваксой.
— А это зачем? — удивлённо приподнимая белёсые брови, спросил он.
— Тебе, — улыбнулась крёстная. — Степан послал.
— Фрицам сапоги чистить?! — задохнулся Василь. — А они — моего батьку в лагере…
— Слушай меня, Василёк. Пересыльный лагерь устроен прямо в городе. Ты выберешь место, откуда можно видеть его… Ты понял, Василь?
— А их освободят?.. И папку моего тоже?..
— Освободят, Василь. И папку твоего тоже.
И пошел Василь чистить сапоги. Он чистил немцам сапоги, а сердце прыгало от радости. Летали пушистые щётки, осеннее солнце отражалось в фашистских ботинках, а Василь мурлыкал посёлку, которую любила петь крёстная:
Во поле берёзонька стояла…
— Что ты поёшь мальчшик?
— Песню, господин офицер.
— Про что есть эта песня?
— Про берёзу, господин офицер.
— Ты будешь петь песни всякий день, когда чистишь мой обувь. Яволь?
— Яволь, господин офицер.
Во поле кудрявая стояла…
— Ты хорошо работаешь, мальчшик.
— Стараюсь, господин офицер.
— Сегодня ночью много русских бежало из лагерь. Ты знаешь?
— Не знаю, господин офицер.
— Партизаны убили охрана, пленные бежали леса… Я буду платить тебе отдельно за мой обувь и за твоя песня. Хорошо?
— Я не продаю песни, господин офицер.
Во поле зелёная стояла…
— Здравствуй, мальчшик. Ты работаешь на другой места?
— Здесь больше народу, господин офицер.
— Ты разумный мальчшик, йа. А знаешь, что строят в этот дом?
— Нет, господин офицер.
— В этот дом строят военный склад.
— Большой дом, господин офицер.
Во поле кудрявая стояла…
— В парке тоже хотят что-то строить, господин офицер?
— Йа, мальчшик.
— А почему мало строителей, господин офицер?
— Здесь много не нужно…
— Будут строить из дерева, господин офицер?
— Йа, мальчшик.
— Что же здесь будет, господин офицер?
— Виселицы, мальчшик.
— Сегодня ты плохо почистил мой обувь, мальчшик.
— Везде блестит, господин офицер.
— Да, но ты чистил мой обувь без песня.
— У меня сорвался голос, господин офицер.
— Не детским очам такой картина, йа. Не нужно смотреть на виселицы.
— Там моя крёстная, господин офицер.
— Что есть крёстная? Мать?
— Всё равно что мать, господин офицер.
— О, мой мальчшик… Но слушай, что скажет тебе один умный немец: песня должна жить, мальчшик!
— Сыночек, Василёк… Как же ты будешь без меня?
Василь ходил по комнате, баюкал сестрёнку. Сестрёнке всего несколько дней, у неё туманные глаза и личико древней лесной старушки из сказок матери.
— Василёк, — шептала мать, — умру я… Ты не пугайся меня мёртвой-то, слышишь, Василёк?
— Слышу, — хрипло ответил Василь. У него вдруг пересохло в горле.
Мать медленно выпрямилась под одеялом. Руки успокоились на груди.
— Не бойся, сынок, — сказала она. И больше не говорила и не двигалась.
А сестричка всё плакала на руках, плакала громко, потом тише, а потом и совсем перестала плакать. И кругом была ночь, и были гитлеровцы, а Василю было десять лет.
Днём соседи похоронили вместе и мать, и синеглазую сестрёнку. Тётка Даша звала Василя к себе, но он только помотал головой. Прибегали мальчишки, товарищи и, войдя в дом, притихали, посапывали от неумения утешить. Петька Чебуков подарил биту, которая раньше очень нравилась Василю. За окнами, невдалеке, слышались выстрелы — кого-то расстреливали эсэсовцы.
Поплелись одинокие дни, длинные, как осенний дождь. Василь ложился спать засветло, потому что ложиться в темноте было страшно. И вот раз, когда на улице тихо тлели сумерки, раздался осторожный стук в окно. Василь спрыгнул с кровати, подкрался к окну, посмотрел сбоку: прижимаясь к стене дома, стоял парень в разорванной рубахе. Парень оглядывался и настойчиво, хотя и тихо, постукивал по стеклу.
— Хозяева, — вполголоса говорил парень, — откройте окошко, черти полосатые… Ей-богу, я не жулик!
— А кто же? — строго, но тоже вполголоса спросил Василь.
— Браток, — обрадовался парень, — открой окошечко, враз всё объясню…
Парень легко перемахнул через подоконник, прислушался к чему-то и подмигнул Василю.
— Ну? — сдвинул брови Василь. — Ты кто?
— Я-то? А я — Степан.
— А-а… — протянул Василь. И предложил: — Картошки варёной хошь?
— Дай-ка полотенце — руку перевязать… Само собой, съедим и картошку. Только прежде вот тебе махра, пойди посыпь возле того жёлтого дома на углу. Чтоб в случае чего — собаки почихали малость! — И парень снова подмигнул.
Когда Василь, рассыпав махорку, где было велено, возвращался домой, в центре города ухнуло солидно и тяжело, и вслед заухало и затрещало часто и помельче, будто семечки жарили на гигантской сковородке. В небо повалил дым.
— Складики-то немецкие — тю-тю! — подмигнул ему Степан. — А теперь, друг сердешный, докладай, почему живёшь один. Батя где? На фронте, так. А мать? Невесёлая, брат, история… Но ты нос не вешай, понял? Давай картошку есть. Сам копал? Дело. Слушай сюда, курносый: хочешь, крёстную тебе пришлю? Обыкновенная крёстная, родственница тебе будет, понял? Порядочек тебе наведёт, и всё такое.
— А это ты — склады-то? — спросил Василь. В ответ Степан только щёлкнул его по вздёрнутому носу.
Следующий день он просидел на чердаке. Василь сварил чугунок картошки и тоже забрался к нему. Они разговаривали и в слуховое оконце посматривали на улицу. Около полудня на дороге показались конвойные с собаками и колонна пленных. Колонна долго шла мимо дома.
— Куда это их, а? — шёпотом спросил Василь.
— Тут лагерь для военнопленных, туда гонят.
И снова они смотрели на серую, пыльную колонну. Один из пленных, поравнявшись с домом, остановился на миг, ясно означилось его землистое лицо. Василь вцепился в оконце, закричал страшно:
— Па-а-пка-а!..
Пленный с серым лицом дёрнулся и опустил голову. Сзади его подтолкнули другие пленные, и стали видны только одинаковые серые спины. Степан держал рвущегося Василя, зажимал ему рот, уговаривал:
— Нельзя… Нельзя кричать, и бежать никуда нельзя… Молчи, Василь.
Колонна скрылась в пыли. И собаки скрылись в пыли. Василь перестал вырываться, заплакал судорожно. Степан до искр затянулся самокруткой.
— Не плакать надо, а ненавидеть, — сказал он.
В ту же ночь, он ушёл.
Через неделю во двор зашла незнакомая женщина. Василь сидел на крыльце, гладил облезлого кота, вопросительно смотрел.
— Василёк? — проговорила женщина.
И оттого, что женщина назвала его так же, как раньше называла мать, и оттого, что у женщины был протяжный, ноющий голос, и оттого, что глаза её смотрели ласково, — Василь всхлипнул, бросился к ней и уткнулся лицом в мягкие, добрые руки.
— Ты — крёстная? — спросил он, вдыхая тёплый и тоже добрый запах её платья.
— Крёстная, сыночек, крёстная… Пойдём-ка в дом, покажи, как живёшь.
Принесла крёстная что-то в узелке. Когда Василь полюбопытствовал, то увидел сапожные щётки и баночки с ваксой.
— А это зачем? — удивлённо приподнимая белёсые брови, спросил он.
— Тебе, — улыбнулась крёстная. — Степан послал.
— Фрицам сапоги чистить?! — задохнулся Василь. — А они — моего батьку в лагере…
— Слушай меня, Василёк. Пересыльный лагерь устроен прямо в городе. Ты выберешь место, откуда можно видеть его… Ты понял, Василь?
— А их освободят?.. И папку моего тоже?..
— Освободят, Василь. И папку твоего тоже.
И пошел Василь чистить сапоги. Он чистил немцам сапоги, а сердце прыгало от радости. Летали пушистые щётки, осеннее солнце отражалось в фашистских ботинках, а Василь мурлыкал посёлку, которую любила петь крёстная:
Во поле берёзонька стояла…
— Что ты поёшь мальчшик?
— Песню, господин офицер.
— Про что есть эта песня?
— Про берёзу, господин офицер.
— Ты будешь петь песни всякий день, когда чистишь мой обувь. Яволь?
— Яволь, господин офицер.
Во поле кудрявая стояла…
— Ты хорошо работаешь, мальчшик.
— Стараюсь, господин офицер.
— Сегодня ночью много русских бежало из лагерь. Ты знаешь?
— Не знаю, господин офицер.
— Партизаны убили охрана, пленные бежали леса… Я буду платить тебе отдельно за мой обувь и за твоя песня. Хорошо?
— Я не продаю песни, господин офицер.
Во поле зелёная стояла…
— Здравствуй, мальчшик. Ты работаешь на другой места?
— Здесь больше народу, господин офицер.
— Ты разумный мальчшик, йа. А знаешь, что строят в этот дом?
— Нет, господин офицер.
— В этот дом строят военный склад.
— Большой дом, господин офицер.
Во поле кудрявая стояла…
— В парке тоже хотят что-то строить, господин офицер?
— Йа, мальчшик.
— А почему мало строителей, господин офицер?
— Здесь много не нужно…
— Будут строить из дерева, господин офицер?
— Йа, мальчшик.
— Что же здесь будет, господин офицер?
— Виселицы, мальчшик.
— Сегодня ты плохо почистил мой обувь, мальчшик.
— Везде блестит, господин офицер.
— Да, но ты чистил мой обувь без песня.
— У меня сорвался голос, господин офицер.
— Не детским очам такой картина, йа. Не нужно смотреть на виселицы.
— Там моя крёстная, господин офицер.
— Что есть крёстная? Мать?
— Всё равно что мать, господин офицер.
— О, мой мальчшик… Но слушай, что скажет тебе один умный немец: песня должна жить, мальчшик!
Прошёл месяц. Выпал первый, ослепительно белый снег. Утром Василь, как обычно, взял ящик со щётками и вышел из дома. Воздух сладко пах мягким снегом. Василь постоял-постоял на крыльце и начал лепить снежную бабу. Баба была почти готова, когда тонко пискнула калитка и во двор вошёл тот странный немец, которому нравились русские песни.
— Ты есть здесь?.. — изумился немец. — А кто ещё живет в этот доме?
— Больше никого, господин офицер.
— Я могу войти в комнат? — Он прошёл на кухню, сел на табурет, забарабанил пальцами по непокрытому столу. — Мальчшик, я задам тебе один важный вопрос… Сюда, в этот дом, приходит кто-нибудь?
— Приходят… Соседки приходят, — осторожно ответил Василь. — Помогают.
— Конечно, конечно. Ты умный мальчшик, я понимаю… Но я не имею другой выход. — И он, расстегнув шинель, стал вытаскивать небольшие, аккуратные свертки. — Это есть много документ. Для партизан, мой мальчшик.
Василь вытаращил глаза. Немец усмехнулся:
— Закрой рот, мальчшик. А это есть важнее, чем документ…
Он написал что-то на листке из записной книжки и протянул Василю. Встал.
— Я не имею больше времени, дружок. Прощай.
У самой двери остановился и, снова встретив недоумевающий взгляд Василя, сказал:
— Я коммунист, мальчшик.
Улыбнулся странной и грустной улыбкой. И ушёл.
Потрясённый Василь перевёл взгляд на листок, зажатый в руке. Там было написано по-русски: «Группу выдал Сычёв. Вульф». Вульф — это была, видимо, фамилия странного немца.
Василь не пошёл чистить сапоги, осторожно прятал на чердаке свёртки и ждал, что вот-вот придёт за ними кто-нибудь из партизанского отряда.
Засинел вечер, легла ночь, но никого не было. На другой день Василь схватил ящик со щётками и побежал к комендатуре. День прошёл, Вульфа тоже не было. Офицер, которому Василь кончил наводить глянец на обувь, снял ногу с подставки и зашагал прочь.
— Господин офицер, — крикнул ему Василь, — вы забыли заплатить за работу!
Маленький эсэсовец остановился, взглянул с тонкой усмешкой:
— Ты слишком много поёшь. Ты поёшь дикий песня!
И хотел идти дальше.
С вскипевшей вдруг обидой Василь сказал:
— Господин Вульф даже платил мне за песни!
— Господин Вульф?.. — Маленький эсэсовец, осторожно, вкрадчиво ступая блестящими ножками, приблизился к Василю. — Откуда ты знаком с господин Вульф?
— Я чистил ему сапоги.
Василь догадался, что напрасно сказал о Вульфе.
— А что говорил тебе господин Вульф?
— Господин Вульф говорил, что ему нравится эта песня.
— Мальчшик, я тоже заплачу тебе много денег, если ты скажешь, что ещё говорил господин Вульф…
— Господин Вульф сказал ещё, что всегда будет платить мне за песни…
У немца разочарованно сузились глаза, но он продолжал вкрадчиво:
— Сколько же стоит твоя песня? Одна марка? Пфенниг? Один вшивый русски рубль?.. Или вот это?.. — И маленький эсэсовец кожаной перчаткой стал хлестать мальчика по лицу. Перчатка упала в снег, и он бил узкой ладонью с противными, белыми пальцами. Василь почувствовал вкус крови во рту.
— Ты не сметь разговаривать с немецки офицер! Ты есть маленьки русски свинья! Ты понял меня?
— Понял, господин офицер…
Эсэсовец скрылся в комендатуре. Василь собрал щётки, запер их в ящике и побежал домой.
Он ждал ещё два дня. Никто к нему не приходил. Вульф тоже пропал. Тогда Василь вытащил из чулана старый, наполовину съеденный мышами тулуп, отрезал, что оказалось лишним по длине, разорвал ещё в нескольких местах и стал пришивать заплаты. Под заплаты раскладывал документы, принесённые Вульфом, и особенно тщательно зашивал бумажку с именем предателя Сычёва. А поутру отправился в дальнюю дорогу: шёл к двоюродному дядьке, который жил в деревне, километров за тридцать от города. Валил мокрый снег. Дорога превратилась в кашу. В ботинках чавкало, пальцы сводило от холода.
Только поздней ночью, падая от усталости, добрался Василь до деревни, где жил дядька. Пока дядя изумленно взирал на него, Василь сбросил на пол раскисшие ботинки и спросил:
— А немцы коммунистами бывают?
— Ну… могут быть, — ответил дядя.
— Мне к партизанам надо, — сказал Василь, положил голову на руки и заснул.
— Ты есть здесь?.. — изумился немец. — А кто ещё живет в этот доме?
— Больше никого, господин офицер.
— Я могу войти в комнат? — Он прошёл на кухню, сел на табурет, забарабанил пальцами по непокрытому столу. — Мальчшик, я задам тебе один важный вопрос… Сюда, в этот дом, приходит кто-нибудь?
— Приходят… Соседки приходят, — осторожно ответил Василь. — Помогают.
— Конечно, конечно. Ты умный мальчшик, я понимаю… Но я не имею другой выход. — И он, расстегнув шинель, стал вытаскивать небольшие, аккуратные свертки. — Это есть много документ. Для партизан, мой мальчшик.
Василь вытаращил глаза. Немец усмехнулся:
— Закрой рот, мальчшик. А это есть важнее, чем документ…
Он написал что-то на листке из записной книжки и протянул Василю. Встал.
— Я не имею больше времени, дружок. Прощай.
У самой двери остановился и, снова встретив недоумевающий взгляд Василя, сказал:
— Я коммунист, мальчшик.
Улыбнулся странной и грустной улыбкой. И ушёл.
Потрясённый Василь перевёл взгляд на листок, зажатый в руке. Там было написано по-русски: «Группу выдал Сычёв. Вульф». Вульф — это была, видимо, фамилия странного немца.
Василь не пошёл чистить сапоги, осторожно прятал на чердаке свёртки и ждал, что вот-вот придёт за ними кто-нибудь из партизанского отряда.
Засинел вечер, легла ночь, но никого не было. На другой день Василь схватил ящик со щётками и побежал к комендатуре. День прошёл, Вульфа тоже не было. Офицер, которому Василь кончил наводить глянец на обувь, снял ногу с подставки и зашагал прочь.
— Господин офицер, — крикнул ему Василь, — вы забыли заплатить за работу!
Маленький эсэсовец остановился, взглянул с тонкой усмешкой:
— Ты слишком много поёшь. Ты поёшь дикий песня!
И хотел идти дальше.
С вскипевшей вдруг обидой Василь сказал:
— Господин Вульф даже платил мне за песни!
— Господин Вульф?.. — Маленький эсэсовец, осторожно, вкрадчиво ступая блестящими ножками, приблизился к Василю. — Откуда ты знаком с господин Вульф?
— Я чистил ему сапоги.
Василь догадался, что напрасно сказал о Вульфе.
— А что говорил тебе господин Вульф?
— Господин Вульф говорил, что ему нравится эта песня.
— Мальчшик, я тоже заплачу тебе много денег, если ты скажешь, что ещё говорил господин Вульф…
— Господин Вульф сказал ещё, что всегда будет платить мне за песни…
У немца разочарованно сузились глаза, но он продолжал вкрадчиво:
— Сколько же стоит твоя песня? Одна марка? Пфенниг? Один вшивый русски рубль?.. Или вот это?.. — И маленький эсэсовец кожаной перчаткой стал хлестать мальчика по лицу. Перчатка упала в снег, и он бил узкой ладонью с противными, белыми пальцами. Василь почувствовал вкус крови во рту.
— Ты не сметь разговаривать с немецки офицер! Ты есть маленьки русски свинья! Ты понял меня?
— Понял, господин офицер…
Эсэсовец скрылся в комендатуре. Василь собрал щётки, запер их в ящике и побежал домой.
Он ждал ещё два дня. Никто к нему не приходил. Вульф тоже пропал. Тогда Василь вытащил из чулана старый, наполовину съеденный мышами тулуп, отрезал, что оказалось лишним по длине, разорвал ещё в нескольких местах и стал пришивать заплаты. Под заплаты раскладывал документы, принесённые Вульфом, и особенно тщательно зашивал бумажку с именем предателя Сычёва. А поутру отправился в дальнюю дорогу: шёл к двоюродному дядьке, который жил в деревне, километров за тридцать от города. Валил мокрый снег. Дорога превратилась в кашу. В ботинках чавкало, пальцы сводило от холода.
Только поздней ночью, падая от усталости, добрался Василь до деревни, где жил дядька. Пока дядя изумленно взирал на него, Василь сбросил на пол раскисшие ботинки и спросил:
— А немцы коммунистами бывают?
— Ну… могут быть, — ответил дядя.
— Мне к партизанам надо, — сказал Василь, положил голову на руки и заснул.
В землянке сидело несколько человек. Почти все были с бородами. Василь засомневался:
— Вы партизаны, дяденьки? А может — не партизаны?..
— Василь!.. — раздался вдруг чей-то голос — Да, товарищ командир, да это же тот самый хлопец!..
Василь всмотрелся в человека с забинтованной рукой и тоже закричал:
— Степан! Степанушка!.. — И скинул с себя тулупчик, трясущимися пальцами стал отдирать заплаты. — Вот, это вам немец передал…
…Потом командир подошёл к Василю, положил ему руки на плечи:
— Спасибо тебе, партизан. Спасибо, сынок.
— А Вульфа расстреляли, Василь… — сказал Степан, и сердце мальчика дрогнуло от жалости к странному немцу.
— Товарищ командир, а батька мой — у вас?..
— Слыхал я про твоего батьку, которого мимо родного дома в фашистский лагерь гнали… Во время боя в лагере погиб твой батька смертью храбрых.
Сурово сжал губы Василь и не проронил ни одной слезы.
— Ты прав, малец. Солдаты не плачут, — глухо сказал командир.
— Пошлите меня в разведку, товарищ командир, — прошептал Василь.
…И снова Василь в городе, но уже без щёток. На нём тот же драный тулупчик, а сам он изображает жалкого сироту, нищего, дурачка. Шмыгая мокрым носом, глупо глазеет по сторонам. К нему привыкают, его знают. Немцам приятно видеть русского идиота, ему бросают подачки, и Василь беспрепятственно залезает во все щели. Однажды он почувствовал, что за ним кто-то идёт. Оглянулся и встретил внимательные, ненавистные глазки маленького эсэсовца. Эсэсовец стал попадаться всё чаще, и раз к вечеру, когда Василь сидел на чердаке, поджидая Степана, из-за угла показались немцы, и среди них маленький эсэсовец с собакой.
Василь понял: идут к нему.
Ещё можно было убежать, огородами успеть пробраться к реке и лесу, но с минуты на минуту придёт Степан…
Василь вытащил из кармана трут, начал лихорадочно высекать огонь. Трут закоптился. Раздувая, Василь подложил его под сено, достал из-под доски пистолет и спрыгнул в снег. И ушёл бы. Ушёл бы, если бы соседка, полицаева жена, злыдень-баба, не закричала:
— Вот он, паразит несчастный, коммунистов сын, ловите его, господа немцы хорошие!.. — И вдруг, заметив продырявленную огнём крышу, завизжала по-поросячьи: — И-и-и, пожар, люди добрые!..
Эсэсовец спустил с поводка собаку. Василь спиной ощутил опасность и повернулся. Овчарка неслась бесшумными прыжками, чуть наклонив к следу острую морду. Василь прострелил её на последнем прыжке. В тот же миг около его головы просвистели две пули. И быстрее пуль пронеслась мысль, что, раз уйти невозможно, нужно притвориться убитым. Василь видел, как безвольно оседают убитые, и расслабил тело. К нему, подбирая полы шинели, бежал эсэсовец.
— Теперь будешь знать, гад, сколько стоит песня!.. — прошептал Василь и выстрелил в упор.
Эсэсовец схватился за живот и лёг около собаки. Рядом хлопнул ещё выстрел. Василь задохнулся от боли.
— Вы партизаны, дяденьки? А может — не партизаны?..
— Василь!.. — раздался вдруг чей-то голос — Да, товарищ командир, да это же тот самый хлопец!..
Василь всмотрелся в человека с забинтованной рукой и тоже закричал:
— Степан! Степанушка!.. — И скинул с себя тулупчик, трясущимися пальцами стал отдирать заплаты. — Вот, это вам немец передал…
…Потом командир подошёл к Василю, положил ему руки на плечи:
— Спасибо тебе, партизан. Спасибо, сынок.
— А Вульфа расстреляли, Василь… — сказал Степан, и сердце мальчика дрогнуло от жалости к странному немцу.
— Товарищ командир, а батька мой — у вас?..
— Слыхал я про твоего батьку, которого мимо родного дома в фашистский лагерь гнали… Во время боя в лагере погиб твой батька смертью храбрых.
Сурово сжал губы Василь и не проронил ни одной слезы.
— Ты прав, малец. Солдаты не плачут, — глухо сказал командир.
— Пошлите меня в разведку, товарищ командир, — прошептал Василь.
…И снова Василь в городе, но уже без щёток. На нём тот же драный тулупчик, а сам он изображает жалкого сироту, нищего, дурачка. Шмыгая мокрым носом, глупо глазеет по сторонам. К нему привыкают, его знают. Немцам приятно видеть русского идиота, ему бросают подачки, и Василь беспрепятственно залезает во все щели. Однажды он почувствовал, что за ним кто-то идёт. Оглянулся и встретил внимательные, ненавистные глазки маленького эсэсовца. Эсэсовец стал попадаться всё чаще, и раз к вечеру, когда Василь сидел на чердаке, поджидая Степана, из-за угла показались немцы, и среди них маленький эсэсовец с собакой.
Василь понял: идут к нему.
Ещё можно было убежать, огородами успеть пробраться к реке и лесу, но с минуты на минуту придёт Степан…
Василь вытащил из кармана трут, начал лихорадочно высекать огонь. Трут закоптился. Раздувая, Василь подложил его под сено, достал из-под доски пистолет и спрыгнул в снег. И ушёл бы. Ушёл бы, если бы соседка, полицаева жена, злыдень-баба, не закричала:
— Вот он, паразит несчастный, коммунистов сын, ловите его, господа немцы хорошие!.. — И вдруг, заметив продырявленную огнём крышу, завизжала по-поросячьи: — И-и-и, пожар, люди добрые!..
Эсэсовец спустил с поводка собаку. Василь спиной ощутил опасность и повернулся. Овчарка неслась бесшумными прыжками, чуть наклонив к следу острую морду. Василь прострелил её на последнем прыжке. В тот же миг около его головы просвистели две пули. И быстрее пуль пронеслась мысль, что, раз уйти невозможно, нужно притвориться убитым. Василь видел, как безвольно оседают убитые, и расслабил тело. К нему, подбирая полы шинели, бежал эсэсовец.
— Теперь будешь знать, гад, сколько стоит песня!.. — прошептал Василь и выстрелил в упор.
Эсэсовец схватился за живот и лёг около собаки. Рядом хлопнул ещё выстрел. Василь задохнулся от боли.
Поделиться:
Ещё почитать:
Смотреть всё
