Другие голоса
Татьяна Жмайло
В 2026 году Татьяне Жмайло исполнилось бы 70 лет.
12 декабря 2020 Таня умерла в ковидном госпитале Череповца.
Мы дружили. Я подготовила и оформила в рамках проекта "Единство книге" две книги: "Соль-минор" и "Азбука дождя".
На Стихире есть страница со стихами Татьяны, но не всеми. К сожалению, в сети не нашла тех, которые впечатались в мою память на годы — Татьяна избегала некоторых своих стихов, наделенных самым глубоким звучанием и силой, почти никогда не читала их на тусовках и не решалась публиковать столь легко, как свою музыкальную творческую речь. Много лет назад Татьяна передала рукопись на хранение и, к счастью, там эти тексты были сохранны.
Портрет Татьяны сделан в Вологде, на балконе моей хрущевки в Кувшиново, в перерыве во время фотосессии, на которой нужно было создать романтический парадный портрет, который бы соответствовал "Азбуке дождя". Задачу мы само собой решили, но люблю именно это фото, живое и естественное, с сигаретой в пальцах и без грима. Таня читала стихи.
12 декабря 2020 Таня умерла в ковидном госпитале Череповца.
Мы дружили. Я подготовила и оформила в рамках проекта "Единство книге" две книги: "Соль-минор" и "Азбука дождя".
На Стихире есть страница со стихами Татьяны, но не всеми. К сожалению, в сети не нашла тех, которые впечатались в мою память на годы — Татьяна избегала некоторых своих стихов, наделенных самым глубоким звучанием и силой, почти никогда не читала их на тусовках и не решалась публиковать столь легко, как свою музыкальную творческую речь. Много лет назад Татьяна передала рукопись на хранение и, к счастью, там эти тексты были сохранны.
Портрет Татьяны сделан в Вологде, на балконе моей хрущевки в Кувшиново, в перерыве во время фотосессии, на которой нужно было создать романтический парадный портрет, который бы соответствовал "Азбуке дождя". Задачу мы само собой решили, но люблю именно это фото, живое и естественное, с сигаретой в пальцах и без грима. Таня читала стихи.
© Татьяна Жмайло. Избранные стихи и песни.
© Татьяна Тайганова, художественное оформление
© Татьяна Тайганова, художественное оформление
Пятая снизу строка
Избранные стихи
Ночной разговор
* * *
Там, где ангел небесный
меч свой в землю воткнул,
мальчикам в кущах тесно —
они играют в войну.
Сколько их было и сколько
осталось — никто не вспомнит.
Сеет луна осколки
на черные колокольни.
И отзываются скорбно
мертвые колокола.
Сколько их было и скольких
луна с собой увела.
Может быть, только ветер
в странствиях бесконечных
мальчиков этих встретит
на перекрестках млечных.
Ночной разговор
— Мама, ты помнишь меня?
— Помню, сынок, помню.
— Не зажигай огня.
— Холодно и темно мне.
— Не зажигай огня,
Только вспугнешь душу.
Мама! Ты слышишь меня?
Слушай.
Не протяну руки,
Время идет, и тело
На берегу реки
Истлело.
И головы не склоню.
Не преклоню колени...
Не подходи к огню,
Не вороши поленья.
Холод и сумрак ночной,
Дрогнули зябко плечи.
— Ты в моем сердце, родной,
Но от того не легче.
Слышу твой голос, зов,
Чуть приглушенный далью.
Вижу твое лицо,
Скомканное страданьем
И не прощенной виной...
Стало ль душе спокойно?
Как там тебе, родной?
— Больно мне, мама, больно...
* * *
Что это? Стон или крик?
Спи, и о том забудь.
Белым котенком блик
лунный упал на грудь.
Белым котенком сон
ищет в потемках путь.
Что это, крик или стон?
Спи, и о том забудь.
Это всего лишь дверь
хлопает навесу.
Это всего лишь зверь
дикий кричит в лесу.
Сможет ли кто посметь
спящего разбудить? —
Черным котенком смерть
спит на его груди.
Вороные стаи
Вороны учат воронят:
крылами машут воронята,
перекликаются невнятно.
Неплотной стайкою летят.
Трепещут слабые крыла,
от страха клювы приоткрылись.
Вещуньи новые родились —
я при рождении была.
Немало нагадали мне,
накаркали вороньи стаи!
Они кричать уже устали,
что я горю в своем огне,
что не добра ко мне молва,
что дом ко мне, увы! — неласков...
И мне хотелось громко плакать,
лицом уткнувшись в рукава.
Вороны учат воронят.
И стаи черные летят.
* * *
Так сиротливо угасает день
В обители, давно забытой Богом,
Где топоры ждут времени и где
Ждут мертвецов своих гробы на дрогах.
С теченьем лет мутнеют зеркала
И тускло лгут, с действительностью споря.
И женщина — румяна и бела, —
Вдруг почернеет, как земля от горя.
И вскрикнет, черный плат в руке неся,
Похожая на траурную птицу.
Земля же охнет бабой на сносях
И новою могилой разродится.
Время совы
Голоса камней
1.
Вдруг оживающий в руке,
гнездо в ладони вьющий заново,
оттенка солнечного, странного —
тот камень, найденный в реке.
Не гладок он и не речист,
в отличье от прибрежной раковины.
Но сколами, почти что лаковыми,
он целомудренен и чист.
2.
Я слышу голоса камней
под лошадиными копытами.
И крошки слов, плющом увитые,
в ладони катятся ко мне,
и отзываются во мне
осколком мрамора античного.
И откликаются во мгле
все башни выкриками птичьими.
* * *
Я не люблю полутона —
предательство размытых граней.
Когда за плоскостью окна
весь мир теряется в тумане,
когда земля и небо — врозь,
но все же, кажется, едины.
Когда не в крике сорвалось,
прошелестело: "Сгину, сгину..."
Рукой неспешно, чуть дыша,
отдерну тканевую завесь.
И в теле съежится душа,
как в почке лиственная завязь.
Роща
Звенела роща, пела роща.
А нынче тихотихо ропщет:
— За что казнили? За что срубили?
Пни горьким эхом:
— были, были…
А тени — робки и белесы,
Намек на возрожденье леса.
Давным—давно отпели пилы.
А роща ропщет:
— За что сгубили?
Сова
Скромный наряд рощ —
Плещет листвы плащ.
Время совы — ночь.
Дело сове — плач.
Совушка ты сова,
Скорбная голова,
Нам не оплакать всех.
Плачу вослед — смех.
Смех — разгонять страх,
Смех — отгонять смерть.
Плакать до первых птах,
С первыми птахами петь —
Мне.
А тебе, Сова,
Мудрая голова,
В час, когда день свят,
Спать, согревая совят.
* * *
Древа шумные,
травы ленные —
вот исконное население
земляное.
А мы — в гостях.
Смена дней — для них.
И ночей — для них.
Для корней сокрыт
Под землей родник.
И небесный дождь —
для листа.
И пчела шиповнику —
божий дар.
Мотылек цветку —
что имел, отдал.
Все с гостинцами.
Кроме нас…
Сколько тысяч
лет гостевали мы,
за собой оставляя развалины,
сея черные семена…
Не запираю двери
* * *
Не запираю двери,
но согреваю печи,
ибо друзья приходят
души отогревать.
Враги не заходят — ибо
здесь поживиться нечем:
не погулять на поминках,
на свадьбе не горевать...
Не запираю окна —
в окна влетают птицы,
тянет весенним ветром,
мартовским калачом.
Друг мой, тебе печально?
Друг мой, тебе не спится?
Возле натопленной печи
сядем к плечу плечом.
Можно без слов, а можно
так, ни о чем, как пудру,
сыпать слова на ветер
с вечера до зари.
Важно то,
что мы рядом,
то, что наступит утро,
то, что трещат поленья,
то, что огонь горит...
Геликон
Моему отцу
Мой отец играл на трубе по имени геликон,
Похожей на большую раковину, и пальцы
Примораживал к медным кнопкам
во времена похорон
И бесчисленных демонстраций.
Под «Марсельезу» и Моцарта геликон хрипел,
Охал, стонал и взвизгивал по-собачьи.
Но отцу казалось, что геликон пел
В консерваторском зале нежного Грига
и Баха.
Отец, возвращаясь с холода, прятал в
шкатулку мундштук,
Драил бока зубным порошком
и бывшим бархатным бантом.
Он не трубу лелеял, а давешнюю мечту —
Стать музыкантом.
Мой отец играл на трубе по имени геликон.
* * *
Тихому звону лета —
июньская благодать.
Вдоль по дороге к Храму
бабка бредет с клюкой.
От моего окошка
до неба рукой подать,
а от порога до Бога —
ой, как далеко!
Терпкому запаху яблок —
июльская тишина,
чтобы услышать весомость
гнущего ветку плода.
Там, за зеленым садом —
храмовая стена,
здесь, под моим окошком,
густо растет лебеда.
Бабке с лицом ребенка —
августовский венок,
ветер роняет звезды —
вдоль серебра седина.
Там, на дороге к Храму,
путник не одинок.
Здесь, за порогом дома,
я, словно перст, одна.
И не услышать слова,
взгляда не увидать.
Даже когда в потомках
ярко горят огни,
даже когда ты рядом,
так, что рукой подать.
Даже когда мы рядом —
мы все равно одни.
* * *
Ты — детеныш земных рощ,
заблудился в небесных лугах.
Когда схлынет последний дождь,
я пройду с хворостинкой в руках.
Прогоню белопенных кобыл
мимо облачного коня.
Ты еще никогда не любил,
потому не узнаешь меня.
Оттого, что под сердца стук
не родилась еще душа,
оттого-то, седой пастух,
седина не стоит гроша.
Вдаль уходят мои стада,
лист роняет небесный сад.
Может быть, я приду сюда,
чтобы матерью твоей стать.
Колыбельная нищих
* * *
Спи, малыш мой, не кричи,
привыкай к молчанию,
привыкай среди ночи
чуять за плечами
чьи-то уши и глаза.
Вот тебе хоть в зыбке
покричать бы — да нельзя,
ныне время зыбкое.
Спрячь пока еще беду
там, в душе-затворнице,
в N-каком-нибудь году
этот крик припомнится.
Я поставлю колыбель
ближе к подоконнику,
как живется в ней теперь?
Тихо ли, спокойненько?
Ты не видишь перемен?
Напряги внимание.
На, пустышечку, взамен
плоской гру́ди маминой...
* * *
Едва живой свет ночника.
Сын в колыбели засыпает.
Мать — век за веком, сквозь века —
На ощупь, ловко, как слепая,
Привычно штопает белье,
И песенку привычно тянет.
Мелькнет иголки острие
И быстро исчезает в ткани.
Спи, дитя, потерпи.
Время тоже голо.
Злой собакой на цепи
Рвется голод
Бродит по небу луна —
Ломоть сыра.
Много нас, она — одна —
Светит сирым.
* * *
Ходит по дому, скрипит половицами,
тихо шуршит между книг,
матушка-зимушка век не продлится.
Мы в ночь зажигаем огни.
Стылые тени бредут между окнами,
вот и февраль наконец.
Матушка-зимушка, знаешь ли,
сколько мы
видели стылых сердец.
Тонкие заиндевелые ветки
снег разгоняют всю ночь.
Матушказимушка, мы твои детки,
я — твоя сирая дочь.
Пьющая
Сначала она выпила чашу вина до самого дна.
Потом из кувшина, в котором дно далеко,
лакала вино, как будто оно молоко.
Потом из колодца пила, доставая луну,
потом запивала свою и чужую вину.
Когда же на дне не осталось ни капли вина,
ночною тоскою она напилась допьяна.
Но жажда вернулась,
сжигая ее изнутри.
И лопались губы
в стремлении
вытолкнуть крик.
И падая,
падая навзничь,
уже на лету
большими глотками
глотала она
пустоту.
Багровый крик
Все было относительно спокойно:
Цвела сирень не первый день уже.
Все было... До мучительного стона,
До визга шин на резком вираже,
До тени человека на асфальте,
До взрыва одичавшей тишины.
И закричал единственный свидетель,
Стоявший у кладбищенской стены —
Кричал закат, багрово и надсадно,
Пока до капли кровью не истек.
И облака, от страха свившись, стадно
Летели без оглядки на восток.
* * *
Ночью в каждом из нас
пробуждается зверь,
но не тот, полнолунный
для крови и драк.
Тот, который с опаской
обнюхает дверь,
превращаясь весь в слух,
в ощущенья и страх.
Одинокий, в берлоге, в полночной норе,
по земле распластавшись,
землею подмят.
Это память веков — растворяясь в заре,
оживает, едва отпылает закат.
Профиль ангела
* * *
— Что задумался? Где болит?
Опечален чем и о чем?
— Прежде Евы была Лилит
и за левым стояла плечом.
Оба — равные и похожие,
как на пару свою носок,
были двое мы, — Дети Божии,
белой глины один кусок.
Не сумел понять равноденствия,
не успел унять норов свой, —
улетела с тенями, с песнею,
часть души унесла с собой.
Вот и создал земную женщину
вместо девы небесной Бог, —
то печальную, то беспечную, —
мотылька на короткий вздох.
Из ребра и меня обделил он —
без ребра, как без посоха в путь...
Грунт, холстина, чернила, белила —
не вернуть Лилит, не вернуть.
Он и она
Он говорил — я пуст, и я безволен.
Она шептала — я тобой полна.
Он говорил — я болен, болен, болен.
Она шептала — я тобой больна.
На жаркий лоб ладони опускала,
как птица, берегущая птенцов,
крыла. И чтото трепетно искала,
исследуя любимое лицо.
И находя какую-нибудь малость,
от радости смеялась, как дитя,
и плакала минутою спустя,
выплакивая радость и усталость.
Взлетали галки с черных колоколен,
черня закат, чертили небеса.
Он говорил — я болен, болен, болен.
Она в ответ — бывают чудеса.
И ночь, длинною в десять или двадцать
ночей, на канареечный приют
упала — не добиться, не дозваться.
В такие ночи птицы не поют.
И вслушиваясь в трудное дыханье,
и вглядываясь в полнолунный бред,
она шептала как молитву — встанешь!
А он в ответ — без слов, губами — «нет».
Они очнулись. Плыл рассвет над полем,
гудели пчелы в розовых кустах.
И он воскликнул — я тобою полон!
Она вздохнула — я тобой пуста...
Профиль ангела
Сияя свежестью лица,
Он взмахом отпустил возницу
И церемонно поклонился:
— Я — ангел.
Улица с конца —
От церкви, до конца — острога,
Была пустынна. Я продрогла
И в дом впустила пришлеца.
Был черен плащ его. Кашне
Светилось белым. Взгляд был трезвым.
Зрачки подобьем острых лезвий
Скользили вкруг меня, по мне,
И рассекали плоть бескровно,
Как бы отыскивая зерна.
Свеча горела.
На стене
Осела тень. Ее сполна
Штрихом обрисовало пламя.
Я видела, что не должна
Узреть бы: под плащом спина
Его не горбилась крылами.
Магдалина
* * *
... Только один
принял и понял —
мой господин.
Нежной ладонью
тронул плечо,
и — вековечно.
Слезы ручьем —
радостно течь им
к многим, затем —
все мимо сердца,
как мимо стен,
где не согреться.
... Этой руки
прикосновенье,
звуки тихи,
прячутся тени...
Господи мой!
Простоволоса,
словно каймой —
мохом белесым,
прядями, и
будто младенца,
ноги твои,
(дать им согреться),
кутаю в пламени
рыжих волос.
Господи
Счастье-то...
Довелось...
* * *
... Я не плачу. Обнял — не меня,
а, раскинув руки на распятье,
в пламени закатного огня
принимаешь всё и вся в объятья.
Принесу
в посудине
воды,
оботру,
как давеча
живого,
соберу
весенние
цветы,
буду ждать, —
полвзгляда ли,
полслова...
Мария
Навстречу руки протяни,
лба моего коснись ладонью.
Мария, мы с тобой одни,
совсем одни,
в пустом как раковина доме.
Дай на колени сына мне,
пусть отдохнут от ноши руки,
на дне молчания
на дне,
на самом дне
любовь таит разлуки.
Рожденье сына — божий дар,
и стон раскаянья напрасен.
На дне глубокого пруда
горит звезда
и скорбь небес ее не гасит.
Пускай слеза, как соль, проста,
а над судьбою ветер воет.
Мария, ты уже не та,
совсем не та.
Ты не одна—
вас двое.
Послезвучие
* * *
Не в изгнании, не в эмиграции,
посреди страны, где родилась,
однокровка по речи и нации,
не пришлась ко двору, не пришлась.
На дворах — засовы, крепки как сталь,
злы собаки и сторожа.
Я, невхожая ни в одну из стай,
заблудившаяся душа.
— Эй, ату ее! — гонят следом псов.
Каждый сам себе господин.
Не откинется ни одни засов,
не откликнется ни один.
Я в своем углу отращу крыла,
перья белые отращу,
и в полночный час — такова была! —
душу в мир иной отпущу.
И когда собаки отыщут след,
и когда настигнут меня,
им достанется лишь короткий свет
после яркой вспышки огня.
Пятая снизу строка
Я снова вернусь в этот город,
но с памятью чистой, как лист,
присущей младенцам, которые
едва лишь на свет родились.
В беспамятстве минут столетья
чередой циферблатных кругов.
С дыханья начну, с междометий
и с первых неверных шагов
весь путь, воплощенный заранее,
не ведая бывших утрат.
И в библиотечном здании
однажды возьму наугад
книжечку. Перелистаю
лениво — листок за листком.
Глазами стихи читая,
но думая о другом.
Дрожью скользнет волнение
вдоль спинных позвонков.
Не доверяя зрению,
скачущему легко,
перечитаю внимательно.
Пятая снизу строка —
словно рукопожатие
родственное сквозь века.
И каждое слово столь близко,ж
что впору гортани неметь.
Так звукам дождей италийских
созвучна латинская медь,
так арфа созвучна Орфею,
и Пушкину — Натали.
И чем-то знакомым повеет
в тревожной архивной пыли.
* * *
я
сотканная
из волокон и жил
из сотни кровей
сотни противоречий
я
в ком
нарождался и жил
многоречивый язык человечий
я
кому Бог
дал возможность сказать
все
застываю
над Словом в отчаянии
и
говорю
опуская глаза
Господи
дай научиться молчанию
Песенные тексты
* * *
Лошади
Над забытыми тропами
цоканье,
цоканье —
лошади,
те, пропахшие солнцем и потом,
не знавшие площади.
Те, не знавшие сроду
кнута и угла,
те, чьи спины с рожденья
не знали седла.
Лошади,
лошади...
Горячи, как пустынный полуденный ветр,
быстрые.
Высекают из камня полуночный свет
искрами.
А поскольку неведомы им времена,
вечны их лошадиные племена.
вечны,
вечны...
Может, это спокойные души парят
в тех конях?
Может это мятежные души горят
в тех огнях?
А вон тот жеребенок,
летящий вперед?
Может быть в нем моя душа
оживет
песней,
песней...
* * *
В дорогих подарках
многие нуждаются,
а девкам-перестаркам
век по общагам маяться.
Моются в предбанниках
чуть теплою водицей,
а на медовых пряниках
дьявол веселится.
Дорогим подарком
душу тешит человек.
А девкам-перестаркам
коркой заедать свой век,
под пластинку старую
подруженьки завыли,
мол, даже утки парами,
а про нас забыли.
Нынче принцы-ухари
разлетелись по свету,
да филины заухали
в полдень —
видно, сослепу.
В комнатенке тесной
у окна как в сказке
плачут три невесты
о любви и ласке.
* * *
Прошлые годы минули,
хоть время и тянется медленно.
Было ребро — вынули,
и яблочко сорвано, съедено...
И зернышки в землю брошены,
чтоб новую яблоню вырастить.
И значит, кому-то хорошему
горюшка выпало выкусить.
А на-кося, выкуси горюшка,
яблочка до оскомины.
Тенью весеннего облачка
будут все дни исполнены.
Горький огрызок истины
меж наковальней и молотом.
Боги из рая изгнаны,
а божии дети прокляты.
Человечий пес
Чей-то пристальный взгляд вслед —
это старый бездомный пес
а в глазах сто собачьих бед
и один извечный вопрос.
Ты, дружок, не смотри на меня,
я сама человечий пес.
Застывает душа без огня,
каменеют глаз без слез.
Где же дом, что меня поймет,
Я давно — ничейная дочь.
Проклиная январский лед,
ухожу по сугробам прочь.
В этой зимней земной стране,
замерзающих в глотке слов,
ты увидишь в любом окне
чьи-то лица, белей снегов.
А как холоден их прищур,
сквозь морозную гладь стекла.
Я опять напрасно ищу —
не отыщешь в сугробах тепла.
Где же солнце?
Его давно
ненасытный закат унес.
Где единственное окно,
за которым не прячут слез?
Унесет меня самолет
или поезд под стук колес, —
но и в Ялте январский лед
людям намертво в души врос.
Мы молились, но Бог не спас,
в небе сумрачном — тишь и глушь,
вот такое время у нас —
ледниковый период душ.
* * *
Срублен лес до пенечка,
до колышка,
ни листа, ни тенечка.
Родила мать сыночка —
ясно солнышко,
родила мать сыночка...
Ах, дитя сиротливое —
не у печки,
он в корзиночке ивовой —
вдоль по речке,
он в плетеночке чиненой —
словно в лодке,
то дитя беспричинное
у молодки.
Коли юность шальная —
не уберегут
девку плети.
Катит ношу волна и
тащит к берегу,
прямо в сети.
Ай да рыбка! — рыбак сказал,
— Не приснится!
Потихоньку стекла слеза
по ресницам.
На колени упал рыбак,
руки вскинул:
Долетела моя мольба,
дал Бог сына.
За пеньками да кольями
снова лес шумит,
ветром сердится.
через годы и полымя
все сильней болит
бабье сердце.
Вдоль по речке плывет луна,
мимо леса.
В черном платье — ни чья жена,
ни невеста...
Куковала весь век одна,
беспричастна.
Унесла по реке волна
бабье счастье.
Босоногая
То ли ведьмой рождена,
то ли стерва я...
Стану чья-нибудь жена,
буду верная.
А пока что каблучки
в корень сношены —
разбегайтесь, мужички,
по-хорошему.
Скину туфли я —
босоногая,
может, нищая, —
скажут многие.
Только мне плевать —
я выпью стопочку,
и пойду плясать,
бить чечеточку.
Не платочек, а берет
на макушечке,
посудачат во дворе
три старушечки,
перекинутся словцом —
дуры дурами,
мол, гордячка что лицом,
что фигурою.
Скажут бабушки,
мол, непутевая,
мол, мужичка найти —
дело плевое!
Ну, так я плюю,
выпью стопочку,
и еще налью
под чечеточку.
Скажут, настежь ворота
у красавицы,
не настолько я горда,
чтобы справиться
с одиночеством в окне
за геранями.
Посудачьте обо мне,
пташки ранние.
Что, мол, скажете —
невезучая,
а везение —
дело случая.
Но от Устюжны и до Киева —
где мой суженый? где найти его?!
То ли ведьмой рождена,
то ли стерва я.
Стану чья-нибудь жена —
буду верная.
Не гадаю наперед
и не жалуюсь,
только кто ж меня возьмет,
бабу шалую.
Колыбельная
Что-то случилось, что-то случится,
в рамке волос побледнело лицо,
вздрогнув, о небо ударилась птица,
палец сверкнул обручальным кольцом.
И во гневе ли, в огне ли
колокольцы прозвенели,
тает легкий след от санок,
на снегу лежит подранок,
в легких саночках обидчик,
ворон кружит над добычей.
Младшего брата смерть не коснется —
мертвому брату смерть не страшна,
старший на свадебном ложе проснется,
в доме покой и под боком жена.
В доме тихо, дверь закрыта,
мыльной пены ждет корыто,
рвется нитка под рукою,
телу хочется покоя,
толи ветер, то ли птица
в двери яростно стучится.
Что-то случилось, что-то случится,
с первой звездою да с полной луной
солнце мое — мой сынок — народится,
да не ко времени бел сединой.
Спи мой сын, спокойной ночи,
кречет спит и дремлет кочет,
ворон кружит, ворон крачет,
ветер путника дурачит,
а февраль зовет пургу.
Я тебя уберегу...
Поле боли
Поле боли, поля боя!
Мы с тобою два солдата,
тили-были правы двое,
а теперь мы виноваты,
шпаги брошены и сталью
наши шпаги засверкали.
Тили-тили,
вот и стали
ты такой, а я такая...
Мы не видим, мы не слышим,
как за окнами светает.
Бьются вороны под крышей,
перья белые витают.
Тем пером бы написать бы
только добрые страницы.
Тили-тили,
после свадьбы
одиночество родится.
Тили-тили, мы лепили
наше тесто с долей хмеля,
а потом посуду били,
но на счастье не сумели.
Поле боли, поля боя!
Мы с тобою два солдата,
Тили-были
правы двое,
а теперь мы виноваты...
Дуда
Господине мой князь,
миром правит любовь,
птицу в клетке держать недостойно.
Господине мой князь,
это может любой,
но как больно, помилуй, как больно!
Заиграет пастух
немудреный мотив —
тает воском под песней девица.
Господине мой князь, ты меня отпусти —
птицу в клетке держать не годится.
Ты играй, моя свирель,
ты дуди, моя дуда,
приближается апрель,
станет чистою вода.
Рассмеялся мой князь:
— Виновата сама,
обломала крыла — переплачешь.
Что сума, что тюрьма,
все дома — терема.
А в неволе слеза только слаще.
Вскину руки крестом
на распятье окна, —
станет мир непривычен и тесен.
Господине мой князь,
я тебе — не жена,
а рабыне — не петь своих песен.
Ты молчи, моя свирель,
не дуди, моя дуда, ой-ой, —
не ко мне придет апрель
со студеною водой.
Средневековая песенка
Подвалы, полные вина,
и окна дома смотрят в сад.
Вот сын и дочь, а вот жена —
все рядышком сидят.
Мой конь уздечкою звенит,
ему сытней в родных полях,
Но — ох, как по ночам манит
далекая земля.
Я охранял свой край, свой кров,
моих детей — греха в том нет,
но на руках чужая кровь
оставила свой след.
Так Богом создан человек —
добро запомнить, зло забыть
Но воину воином быть весь век,
как зверю — зверем быть.
А в непогоду ноет шрам —
со мной схоронят эту боль,
война — не шутка. не игра,
она всегда с тобой.
Тебе милей с краю
А ты пройдешь краем
вдоль моего сада,
от твоего рая
до моего ада.
Зайдется ночь стоном,
взметнется ветр лихо.
Мой сад в снегах тонет,
а сын мой спит тихо.
В твоем дому сыты
птенцы по край брюха.
А у меня сбиты
от стирки в кровь руки.
Ты не хотел третьим,
тебе милей — с краю.
Как чужака, встретит
тебя мой пес лаем.
Ты в дверь шагнешь боком,
согнув виной плечи.
Ступай, ступай с Богом —
нам без тебя легче.
И ты пойдешь краем
вдоль моего сада
от моего рая
до твоего ада.
Где вы, братья мои
То ль на платье ткала,
то ли саван свила...
Ты мой брат,
ты мой муж,
ты мой сын.
Золотую ладью, колыбель твою,
уносила волна от весны.
Где вы, братья мои,
чтоб у края земли,
удержать золотую ладью.
Колыбельную спящим пою.
Расплескала волна
боль-кручину до дна,
я одна, как сосна на скале.
Ветер воет в ночи,
и кричи—не кричи,
не услышишь ответа во мгле.
Где вы, братья мои,
чтоб у края земли,
удержать золотую ладью.
Колыбельную мертвым пою.
Благодать
Раззудилось плечо — руки вольной волею,
захлебнулись в крови кровные враги.
И в судейских плащах — те, что были голью,
в офицерских чинах те, что — босяки.
— Эх, да жисть хороша, жить на свете здорово,
все под корень смести, новое взрастить.
И казненных церквей покатились головы,
потемневших святых вольно выносить.
Запылали костры, дерево, бумага,
позолотою слов вызолочен снег,
а свобода пьянит, как хмельная брага,
где бы слезы ручьем, там грохочет смех.
Раззудилось плечо, силушки достанет,
и ума в самый раз — ни отнять, ни дать.
Победитель всегда праведником станет.
А казненным в раю — тоже благодать.
———————————
Лошади
Над забытыми тропами
цоканье,
цоканье —
лошади,
те, пропахшие солнцем и потом,
не знавшие площади.
Те, не знавшие сроду
кнута и угла,
те, чьи спины с рожденья
не знали седла.
Лошади,
лошади...
Горячи, как пустынный полуденный ветр,
быстрые.
Высекают из камня полуночный свет
искрами.
А поскольку неведомы им времена,
вечны их лошадиные племена.
вечны,
вечны...
Может, это спокойные души парят
в тех конях?
Может это мятежные души горят
в тех огнях?
А вон тот жеребенок,
летящий вперед?
Может быть в нем моя душа
оживет
песней,
песней...
* * *
В дорогих подарках
многие нуждаются,
а девкам-перестаркам
век по общагам маяться.
Моются в предбанниках
чуть теплою водицей,
а на медовых пряниках
дьявол веселится.
Дорогим подарком
душу тешит человек.
А девкам-перестаркам
коркой заедать свой век,
под пластинку старую
подруженьки завыли,
мол, даже утки парами,
а про нас забыли.
Нынче принцы-ухари
разлетелись по свету,
да филины заухали
в полдень —
видно, сослепу.
В комнатенке тесной
у окна как в сказке
плачут три невесты
о любви и ласке.
* * *
Прошлые годы минули,
хоть время и тянется медленно.
Было ребро — вынули,
и яблочко сорвано, съедено...
И зернышки в землю брошены,
чтоб новую яблоню вырастить.
И значит, кому-то хорошему
горюшка выпало выкусить.
А на-кося, выкуси горюшка,
яблочка до оскомины.
Тенью весеннего облачка
будут все дни исполнены.
Горький огрызок истины
меж наковальней и молотом.
Боги из рая изгнаны,
а божии дети прокляты.
Человечий пес
Чей-то пристальный взгляд вслед —
это старый бездомный пес
а в глазах сто собачьих бед
и один извечный вопрос.
Ты, дружок, не смотри на меня,
я сама человечий пес.
Застывает душа без огня,
каменеют глаз без слез.
Где же дом, что меня поймет,
Я давно — ничейная дочь.
Проклиная январский лед,
ухожу по сугробам прочь.
В этой зимней земной стране,
замерзающих в глотке слов,
ты увидишь в любом окне
чьи-то лица, белей снегов.
А как холоден их прищур,
сквозь морозную гладь стекла.
Я опять напрасно ищу —
не отыщешь в сугробах тепла.
Где же солнце?
Его давно
ненасытный закат унес.
Где единственное окно,
за которым не прячут слез?
Унесет меня самолет
или поезд под стук колес, —
но и в Ялте январский лед
людям намертво в души врос.
Мы молились, но Бог не спас,
в небе сумрачном — тишь и глушь,
вот такое время у нас —
ледниковый период душ.
* * *
Срублен лес до пенечка,
до колышка,
ни листа, ни тенечка.
Родила мать сыночка —
ясно солнышко,
родила мать сыночка...
Ах, дитя сиротливое —
не у печки,
он в корзиночке ивовой —
вдоль по речке,
он в плетеночке чиненой —
словно в лодке,
то дитя беспричинное
у молодки.
Коли юность шальная —
не уберегут
девку плети.
Катит ношу волна и
тащит к берегу,
прямо в сети.
Ай да рыбка! — рыбак сказал,
— Не приснится!
Потихоньку стекла слеза
по ресницам.
На колени упал рыбак,
руки вскинул:
Долетела моя мольба,
дал Бог сына.
За пеньками да кольями
снова лес шумит,
ветром сердится.
через годы и полымя
все сильней болит
бабье сердце.
Вдоль по речке плывет луна,
мимо леса.
В черном платье — ни чья жена,
ни невеста...
Куковала весь век одна,
беспричастна.
Унесла по реке волна
бабье счастье.
Босоногая
То ли ведьмой рождена,
то ли стерва я...
Стану чья-нибудь жена,
буду верная.
А пока что каблучки
в корень сношены —
разбегайтесь, мужички,
по-хорошему.
Скину туфли я —
босоногая,
может, нищая, —
скажут многие.
Только мне плевать —
я выпью стопочку,
и пойду плясать,
бить чечеточку.
Не платочек, а берет
на макушечке,
посудачат во дворе
три старушечки,
перекинутся словцом —
дуры дурами,
мол, гордячка что лицом,
что фигурою.
Скажут бабушки,
мол, непутевая,
мол, мужичка найти —
дело плевое!
Ну, так я плюю,
выпью стопочку,
и еще налью
под чечеточку.
Скажут, настежь ворота
у красавицы,
не настолько я горда,
чтобы справиться
с одиночеством в окне
за геранями.
Посудачьте обо мне,
пташки ранние.
Что, мол, скажете —
невезучая,
а везение —
дело случая.
Но от Устюжны и до Киева —
где мой суженый? где найти его?!
То ли ведьмой рождена,
то ли стерва я.
Стану чья-нибудь жена —
буду верная.
Не гадаю наперед
и не жалуюсь,
только кто ж меня возьмет,
бабу шалую.
Колыбельная
Что-то случилось, что-то случится,
в рамке волос побледнело лицо,
вздрогнув, о небо ударилась птица,
палец сверкнул обручальным кольцом.
И во гневе ли, в огне ли
колокольцы прозвенели,
тает легкий след от санок,
на снегу лежит подранок,
в легких саночках обидчик,
ворон кружит над добычей.
Младшего брата смерть не коснется —
мертвому брату смерть не страшна,
старший на свадебном ложе проснется,
в доме покой и под боком жена.
В доме тихо, дверь закрыта,
мыльной пены ждет корыто,
рвется нитка под рукою,
телу хочется покоя,
толи ветер, то ли птица
в двери яростно стучится.
Что-то случилось, что-то случится,
с первой звездою да с полной луной
солнце мое — мой сынок — народится,
да не ко времени бел сединой.
Спи мой сын, спокойной ночи,
кречет спит и дремлет кочет,
ворон кружит, ворон крачет,
ветер путника дурачит,
а февраль зовет пургу.
Я тебя уберегу...
Поле боли
Поле боли, поля боя!
Мы с тобою два солдата,
тили-были правы двое,
а теперь мы виноваты,
шпаги брошены и сталью
наши шпаги засверкали.
Тили-тили,
вот и стали
ты такой, а я такая...
Мы не видим, мы не слышим,
как за окнами светает.
Бьются вороны под крышей,
перья белые витают.
Тем пером бы написать бы
только добрые страницы.
Тили-тили,
после свадьбы
одиночество родится.
Тили-тили, мы лепили
наше тесто с долей хмеля,
а потом посуду били,
но на счастье не сумели.
Поле боли, поля боя!
Мы с тобою два солдата,
Тили-были
правы двое,
а теперь мы виноваты...
Дуда
Господине мой князь,
миром правит любовь,
птицу в клетке держать недостойно.
Господине мой князь,
это может любой,
но как больно, помилуй, как больно!
Заиграет пастух
немудреный мотив —
тает воском под песней девица.
Господине мой князь, ты меня отпусти —
птицу в клетке держать не годится.
Ты играй, моя свирель,
ты дуди, моя дуда,
приближается апрель,
станет чистою вода.
Рассмеялся мой князь:
— Виновата сама,
обломала крыла — переплачешь.
Что сума, что тюрьма,
все дома — терема.
А в неволе слеза только слаще.
Вскину руки крестом
на распятье окна, —
станет мир непривычен и тесен.
Господине мой князь,
я тебе — не жена,
а рабыне — не петь своих песен.
Ты молчи, моя свирель,
не дуди, моя дуда, ой-ой, —
не ко мне придет апрель
со студеною водой.
Средневековая песенка
Подвалы, полные вина,
и окна дома смотрят в сад.
Вот сын и дочь, а вот жена —
все рядышком сидят.
Мой конь уздечкою звенит,
ему сытней в родных полях,
Но — ох, как по ночам манит
далекая земля.
Я охранял свой край, свой кров,
моих детей — греха в том нет,
но на руках чужая кровь
оставила свой след.
Так Богом создан человек —
добро запомнить, зло забыть
Но воину воином быть весь век,
как зверю — зверем быть.
А в непогоду ноет шрам —
со мной схоронят эту боль,
война — не шутка. не игра,
она всегда с тобой.
Тебе милей с краю
А ты пройдешь краем
вдоль моего сада,
от твоего рая
до моего ада.
Зайдется ночь стоном,
взметнется ветр лихо.
Мой сад в снегах тонет,
а сын мой спит тихо.
В твоем дому сыты
птенцы по край брюха.
А у меня сбиты
от стирки в кровь руки.
Ты не хотел третьим,
тебе милей — с краю.
Как чужака, встретит
тебя мой пес лаем.
Ты в дверь шагнешь боком,
согнув виной плечи.
Ступай, ступай с Богом —
нам без тебя легче.
И ты пойдешь краем
вдоль моего сада
от моего рая
до твоего ада.
Где вы, братья мои
То ль на платье ткала,
то ли саван свила...
Ты мой брат,
ты мой муж,
ты мой сын.
Золотую ладью, колыбель твою,
уносила волна от весны.
Где вы, братья мои,
чтоб у края земли,
удержать золотую ладью.
Колыбельную спящим пою.
Расплескала волна
боль-кручину до дна,
я одна, как сосна на скале.
Ветер воет в ночи,
и кричи—не кричи,
не услышишь ответа во мгле.
Где вы, братья мои,
чтоб у края земли,
удержать золотую ладью.
Колыбельную мертвым пою.
Благодать
Раззудилось плечо — руки вольной волею,
захлебнулись в крови кровные враги.
И в судейских плащах — те, что были голью,
в офицерских чинах те, что — босяки.
— Эх, да жисть хороша, жить на свете здорово,
все под корень смести, новое взрастить.
И казненных церквей покатились головы,
потемневших святых вольно выносить.
Запылали костры, дерево, бумага,
позолотою слов вызолочен снег,
а свобода пьянит, как хмельная брага,
где бы слезы ручьем, там грохочет смех.
Раззудилось плечо, силушки достанет,
и ума в самый раз — ни отнять, ни дать.
Победитель всегда праведником станет.
А казненным в раю — тоже благодать.
———————————
