Авигея
Старая
© Авигея Бархоленко
Опубликовано в сборнике "Липовый чай", 1983 год
Опубликовано в сборнике "Липовый чай", 1983 год
Она лежала без сна, не двигаясь, терпеливо дожидаясь утра. В густом воздухе мазанки с запахом увядшей травы, земляного пола и вареного в очистках картофеля висело сонное дыхание большой семьи. Изредка пёс, вздрагивая во сне, брякал тяжелой цепью. Старая не замечала этих привычных звуков, для неё дом был полон тишиной и ночью. За его стенами тоже были тишина и ночь.
Она лежала и ждала, когда можно будет встать и приняться за те повседневные дела, которые заканчиваются с каждым днём и с необходимостью возобновляются каждое утро.
Темнота в маленьком окне не стала бледнее, но давняя привычка сказала ей, что утро началось. Она поднялась. В ту же минуту осипшими голосами закричали два петуха. Привычным движением она нащупала подойник и неслышно вышла из дома. Корова позвала её коротким мычанием.
— Иду, матушка, иду… — И, затянув потуже узел головного платка под подбородком, отворила хлев.
Корова ткнулась теплыми губами ей в щеку, ухватила за платок.
— Балуй! — нестрого и привычно сказала она, как говорила каждое утро.
Тонко зазвенели первые струи молока о дно ведра. Корова медленно выдавила из себя жвачку и медленно задвигала челюстями. Порой она останавливалась, не дожевав, и забывала проглотить. Корова была немолода и о чём-то думала.
Выйдя из хлева, старая взглянула на низкое, ещё неразгулявшееся небо и что-то пошептала. Может, при начале дня её губы заученно произносили молитву, а может, она и забыла, что это было когда-то молитвой, губы шевелились без звука и слов, и не возникало никакой мысли.
Она подошла к соседней двери и выпустила гусей. Последней в темноте дверного проема показалась большая белая гусыня. Гусыня пригнула к земле голову и что-то сказала.
— Неужто? — всполошилась старая и скрылась в сарае.
Там ещё продолжались густые сумерки, предметы едва обозначались, но она знала этот сарай весь свой век, ей не нужно было видеть, чтобы найти там что-то. Она пошарила корявой рукой по соломе и натолкнулась на тёплое тельце гусёнка.
— Занемог, сердешный?
Гусёнок попытался встать и не смог. Она взяла его и вынесла из сарая и, подстелив свой фартук, положила в сторонке так, чтобы солнце, взойдя, сразу стало его лечить и греть.
Гусыня, пригнув голову к самому подолу старухиной юбки, снова что-то сказала.
— Ничего, ничего. Живёхонек будет, ничего…
Гусыня успокоилась и, подняв голову, степенно зашагала к ожидавшему её стаду.
Быстро светало.
Росистое утро было прохладным, но босые ноги привычно проложили по траве две темных дорожки к колодцу. В доме просыпались, выходили на улицу и лили на руки и лицо студеную воду. Пёс встряхивался, гремел цепью, приседал на передние лапы и взлаивал, приветствуя многих своих хозяев. Из трубы по скату крыши пополз дым. Вдали затрещала колотушка пастуха. Хозяйки выгоняли на дорогу скот и издали переговаривались. Из-за холма медленно поднималось солнце.
Старая поела отдельно, приткнувшись к краешку кухонного стола. Так повелось давно. Ни её сын со своей семьёй, ни она сама не считали возможным звать её за общий стол. И не всегда ей наливали из общего чугуна, и она доедала то, что оставалось после всех. Она не обижалась и не роптала, она находила это естественным. Она не испытывала голода и принимала пищу больше по привычке, чем из желания есть.
Сколько ей было лет, она не помнила. Иногда у неё появлялось ощущение, что она никогда не рождалась, а была и есть всё время, как та земля, по которой она ходит. Считали, и сын её тоже, что она зажилась на свете, но поскольку она не жаловалась и не требовала ничего, то её терпели и не попрекали тем, что она живёт. За это старая в глубине своей души испытывала к сыну скрытую благодарность: хороший сын.
Она поставила есть поросёнку. Поросёнок очистил корытце, почавкал впустую и повалился на бок, приглашающе хрюкая.
— Ишь, шельма, ишь, нехристь! — ласково бормотала она, почёсывая шершавое от щетины брюхо. Брюхо счастливо вздыхало. — Ну, будет, будет…
Животные не испытывали перед ней обычного страха, чувствуя в ней что-то равное себе. Все другие были хозяевами и властителями их жизней, и они из мудрой осторожности старались держаться от людей подальше. Ей же они добровольно давались в руки, охотно принимали её ласку и часто внимательно смотрели в лицо. Она кивала этим внимательным глазам, вздыхала:
— Ах ты, господи!
Это могло значить что угодно. И жалость к безмолвным тварям, и радость, что бог послал щедрый день, и неопределённую жалобу на что-то.
И её понимали.
Она лежала и ждала, когда можно будет встать и приняться за те повседневные дела, которые заканчиваются с каждым днём и с необходимостью возобновляются каждое утро.
Темнота в маленьком окне не стала бледнее, но давняя привычка сказала ей, что утро началось. Она поднялась. В ту же минуту осипшими голосами закричали два петуха. Привычным движением она нащупала подойник и неслышно вышла из дома. Корова позвала её коротким мычанием.
— Иду, матушка, иду… — И, затянув потуже узел головного платка под подбородком, отворила хлев.
Корова ткнулась теплыми губами ей в щеку, ухватила за платок.
— Балуй! — нестрого и привычно сказала она, как говорила каждое утро.
Тонко зазвенели первые струи молока о дно ведра. Корова медленно выдавила из себя жвачку и медленно задвигала челюстями. Порой она останавливалась, не дожевав, и забывала проглотить. Корова была немолода и о чём-то думала.
Выйдя из хлева, старая взглянула на низкое, ещё неразгулявшееся небо и что-то пошептала. Может, при начале дня её губы заученно произносили молитву, а может, она и забыла, что это было когда-то молитвой, губы шевелились без звука и слов, и не возникало никакой мысли.
Она подошла к соседней двери и выпустила гусей. Последней в темноте дверного проема показалась большая белая гусыня. Гусыня пригнула к земле голову и что-то сказала.
— Неужто? — всполошилась старая и скрылась в сарае.
Там ещё продолжались густые сумерки, предметы едва обозначались, но она знала этот сарай весь свой век, ей не нужно было видеть, чтобы найти там что-то. Она пошарила корявой рукой по соломе и натолкнулась на тёплое тельце гусёнка.
— Занемог, сердешный?
Гусёнок попытался встать и не смог. Она взяла его и вынесла из сарая и, подстелив свой фартук, положила в сторонке так, чтобы солнце, взойдя, сразу стало его лечить и греть.
Гусыня, пригнув голову к самому подолу старухиной юбки, снова что-то сказала.
— Ничего, ничего. Живёхонек будет, ничего…
Гусыня успокоилась и, подняв голову, степенно зашагала к ожидавшему её стаду.
Быстро светало.
Росистое утро было прохладным, но босые ноги привычно проложили по траве две темных дорожки к колодцу. В доме просыпались, выходили на улицу и лили на руки и лицо студеную воду. Пёс встряхивался, гремел цепью, приседал на передние лапы и взлаивал, приветствуя многих своих хозяев. Из трубы по скату крыши пополз дым. Вдали затрещала колотушка пастуха. Хозяйки выгоняли на дорогу скот и издали переговаривались. Из-за холма медленно поднималось солнце.
Старая поела отдельно, приткнувшись к краешку кухонного стола. Так повелось давно. Ни её сын со своей семьёй, ни она сама не считали возможным звать её за общий стол. И не всегда ей наливали из общего чугуна, и она доедала то, что оставалось после всех. Она не обижалась и не роптала, она находила это естественным. Она не испытывала голода и принимала пищу больше по привычке, чем из желания есть.
Сколько ей было лет, она не помнила. Иногда у неё появлялось ощущение, что она никогда не рождалась, а была и есть всё время, как та земля, по которой она ходит. Считали, и сын её тоже, что она зажилась на свете, но поскольку она не жаловалась и не требовала ничего, то её терпели и не попрекали тем, что она живёт. За это старая в глубине своей души испытывала к сыну скрытую благодарность: хороший сын.
Она поставила есть поросёнку. Поросёнок очистил корытце, почавкал впустую и повалился на бок, приглашающе хрюкая.
— Ишь, шельма, ишь, нехристь! — ласково бормотала она, почёсывая шершавое от щетины брюхо. Брюхо счастливо вздыхало. — Ну, будет, будет…
Животные не испытывали перед ней обычного страха, чувствуя в ней что-то равное себе. Все другие были хозяевами и властителями их жизней, и они из мудрой осторожности старались держаться от людей подальше. Ей же они добровольно давались в руки, охотно принимали её ласку и часто внимательно смотрели в лицо. Она кивала этим внимательным глазам, вздыхала:
— Ах ты, господи!
Это могло значить что угодно. И жалость к безмолвным тварям, и радость, что бог послал щедрый день, и неопределённую жалобу на что-то.
И её понимали.
Она сидела на земле, подстелив под себя ветхую ватную фуфайку, пасла гусей и телёнка. Солнце вливало тепло в покривленную спину, а она смотрела вокруг выцветшими глазами и, пожалуй, ничего особенного не замечала. Всё было как обычно, так, как было вчера и будет завтра. Тянулись поля без конца. Как гости не ко времени, стояли в них кучки деревьев. Трещал трактор. Двумя нестройными рядами стекали в низину хаты. Замерла река. Жужжали пчелы. У жаворонка в высоте перехватило дыхание. Бледно-голубое небо простирало над всем свою необъятность. Так было вчера и так будет завтра.
И как вчера, она сказала всему этому миру:
— Ах ты, господи!
Заслыша шёпот старухи, телёнок перестал щипать траву, посмотрел на неё овальными кроткими глазами, полными печали, ласки и немного удивления перед всем. Белая гусыня вытянула шею, высмотрела что-то и, что-то поняв, приказала стаду. Молодые тоже вытянули шеи и тоже смотрели. И всё вокруг замерло в зное и солнце. Спохватываясь, она говорила:
— Ну-ко, милые, ну-ко. Паситесь, родные, паситесь…
Оцепенение проходило. Гусыня разрешала стаду заняться делами. Телёнок, взмахнув хвостом, пускался вскачь.
А морщинистое лицо сжималось в медленной улыбке.
В полдень она привязала телёнка к колышку и погнала гусей домой. За плечами у неё висел мешок с травой. Там же лежал больной гусёнок, его лапы, обложенные листиками и корешками, были обмотаны тряпицей. Дома она долго держала гусёнка у корытца с водой, ждала, пока он напьётся, потом отнесла его в солому и прикрыла своей старой кофтой.
А потом ещё нужно было переделать много дел: подоить корову, запасти травы на вечер для всей скотины, вычистить в сарае, начать окучивать картошку, наносить воды, полить огород… Делам никогда не было конца. Солнце уставало за день и клонилось к западу, а старушечья спина все кланялась то колодцу, то навозу, то русской печке.
Вечер принёс прохладу и гомон. Перекликались голоса. Взрёвывали подкатывающие к домам мотоциклы. Стая грачей закрыла небо. Из какого-то окна ударил джаз. Кричала заблудившаяся овца. Чья-то корова, стоя на дороге, мычала протяжно и упорно. Потом звуки сникли. Скотина задремала в хлевах. Наскоро разметав неоконченные дела, захрапели хозяева. И лишь старая при свете тусклой лампочки ещё возилась на кухне.
Но вот и она стелет на скамье одёжку, осторожно укладывает на неё свое невесомое тело и неслышно лежит ночь. Она почти не спит и не видит снов. Сны принадлежат прошлому, а её жизнь забылась и не существует, как забылся и не существует канувший день, и прошлого у неё уже нет.
Она лежит, терпеливо дожидаясь утра. В густом запахе увядшей травы, земляного пола и варёного в очистках картофеля висит сонное дыхание большой семьи. Пёс, вздрагивая во сне, брякает тяжёлой цепью. А для неё дом полон тишиной и ночью.
И за его стенами тоже тишина и ночь.
И как вчера, она сказала всему этому миру:
— Ах ты, господи!
Заслыша шёпот старухи, телёнок перестал щипать траву, посмотрел на неё овальными кроткими глазами, полными печали, ласки и немного удивления перед всем. Белая гусыня вытянула шею, высмотрела что-то и, что-то поняв, приказала стаду. Молодые тоже вытянули шеи и тоже смотрели. И всё вокруг замерло в зное и солнце. Спохватываясь, она говорила:
— Ну-ко, милые, ну-ко. Паситесь, родные, паситесь…
Оцепенение проходило. Гусыня разрешала стаду заняться делами. Телёнок, взмахнув хвостом, пускался вскачь.
А морщинистое лицо сжималось в медленной улыбке.
В полдень она привязала телёнка к колышку и погнала гусей домой. За плечами у неё висел мешок с травой. Там же лежал больной гусёнок, его лапы, обложенные листиками и корешками, были обмотаны тряпицей. Дома она долго держала гусёнка у корытца с водой, ждала, пока он напьётся, потом отнесла его в солому и прикрыла своей старой кофтой.
А потом ещё нужно было переделать много дел: подоить корову, запасти травы на вечер для всей скотины, вычистить в сарае, начать окучивать картошку, наносить воды, полить огород… Делам никогда не было конца. Солнце уставало за день и клонилось к западу, а старушечья спина все кланялась то колодцу, то навозу, то русской печке.
Вечер принёс прохладу и гомон. Перекликались голоса. Взрёвывали подкатывающие к домам мотоциклы. Стая грачей закрыла небо. Из какого-то окна ударил джаз. Кричала заблудившаяся овца. Чья-то корова, стоя на дороге, мычала протяжно и упорно. Потом звуки сникли. Скотина задремала в хлевах. Наскоро разметав неоконченные дела, захрапели хозяева. И лишь старая при свете тусклой лампочки ещё возилась на кухне.
Но вот и она стелет на скамье одёжку, осторожно укладывает на неё свое невесомое тело и неслышно лежит ночь. Она почти не спит и не видит снов. Сны принадлежат прошлому, а её жизнь забылась и не существует, как забылся и не существует канувший день, и прошлого у неё уже нет.
Она лежит, терпеливо дожидаясь утра. В густом запахе увядшей травы, земляного пола и варёного в очистках картофеля висит сонное дыхание большой семьи. Пёс, вздрагивая во сне, брякает тяжёлой цепью. А для неё дом полон тишиной и ночью.
И за его стенами тоже тишина и ночь.
