Авигея
Давай я тебя выдумаю
Глава 25
Волшебная повесть-сказка для детей и взрослых о событиях не совсем реальных и не совсем фантастических отправляет читателя в мир воображения ребёнка. Автор предназначает свою книгу и родителям, которые будут читать её детям вслух, учить их и сами учиться бережному отношению к людям и животным, ко всему окружающему нас миру.
_______________
«Давай я тебя выдумаю» [повесть-сказка] - ®Авигея Бархоленко.
Художественное оформление ® Татьяна Тайганова
Челябинск, Южно-уральское книжное издательство,
1992 год. — 240 с.
ISBN 5-7688-0363-7
«Давай я тебя выдумаю» [повесть-сказка] - ®Авигея Бархоленко.
Художественное оформление ® Татьяна Тайганова
Челябинск, Южно-уральское книжное издательство,
1992 год. — 240 с.
ISBN 5-7688-0363-7
Горькая Хина
Софья Ивановна, опустив на колени новую вязаную шляпку, покачала головой.
— Ну и ну... — проговорила она, с удовольствием поглядывая на Грустного Человека, сидевшего с ребятами на полу перед нарисованной дверью в Волшебный Город. — А кто-то, помнится, жаловался, что у него нет воображения! Это у вас-то нет воображения, мой дорогой?
— Но у меня его действительно нет, — с сожалением проговорил Игорь Николаевич, прислушиваясь к шагам Фединой мамы по коридору. Вот она прошла на кухню, вот звякнула ведром, вот застучала в углах Фединой комнаты швабра, обмотанная тряпкой, и послышалась задумчивая старая песня.
Грустный Человек любил старые песни и часто напевал их в пустоте своей квартиры на пятом этаже. Ему стало хорошо от того, что такие же песни любят и в другой квартире, и он засмеялся.
— Дядя Игорь, ты смеешься потому, что побывал на Седьмом Небе? — спросил Федя.
— Может быть, — улыбаясь, ответил Грустный Человек.
— А если я не смеюсь, то не могу быть счастливым? — спросил Назар.
— Я счастливый потому, что живу, — сказал Грустный Человек. — Я живу, и мне это нравится. А смеяться — что ж, смеяться... Иногда можно и заплакать и всё равно остаться счастливым. Лишь бы понимать... Я могу понимать, и это меня увеличивает.
Назар посмотрел на тощего счастливого человека и тоже рассмеялся.
— А увеличивает — это как? — не понял Федя.
— Ну, если я ничего не понимаю, то я маленький, я только сам, и даже меньше себя, потому что и себя не понимаю, — сказал Грустный Человек. — А если я понимаю тебя, то становлюсь и тобой. Понимаю Рыжего Волка — и задыхаюсь от унижения. Понимаю, как движется Земля, — и сам становлюсь Землёй, и сам двигаюсь.
— Значит, когда я был в лесу, я хотел понимать! — воскликнул Назар. — Я хотел, чтобы без меня ничего не происходило, я хотел происходить со всеми вместе. Но я плакал, потому что думал, что это невозможно. А выходит, возможно, если понимать, да? Я буду всех понимать, потому что не хочу быть маленьким, а хочу быть счастливым! Я тоже хочу увеличиваться и стать всем!
— Что ж, малыш, давай попробуем, — проговорил Грустный Человек и положил руку на плечо Назара, и Назар замер от ласки, которой не знал. — Давай попробуем.
Назар сияющими глазами смотрел Грустному Человеку в лицо и чувствовал жаркую благодарность, и восхищение, и желание быть преданным, и чтобы взрослый человек ещё и ещё говорил с ним. Но он не смел всё это выразить словами и надеялся, что взрослый поймёт сам, а он, Назар, когда-нибудь поймёт этого человека, и оба они будут от этого увеличиваться и будут друг друга любить. Но он хотел так много, что ему стало стыдно, он ничего не сказал и опустил глаза.
Грустный Человек ободряюще улыбнулся Назару, потому что понял его и не отверг, а снова протянул руку и предложил:
— Хочешь, я буду твоим другом?
Ошеломлённый такими слова Назар смог только кивнуть. А потом повторял эти слова только для себя одного и опять кивал и осторожно улыбался.
На входной двери нетерпеливо затрезвонил звонок. Все услышали, как Федина мама пошла открывать. Донёсся обиженный, квохчущий голос.
— Горькая Хина... — шепнул Федя. — Наверно, мама собралась делать блинчики.
Но на этот раз дело оказалось не в блинчиках.
— Какие мыши? — раздался удивлённый голос Фединой мамы. — Никаких мышей не было и не может быть!
— По-вашему, я не знаю, как скребутся мыши? — ещё больше обиделся голос Горькой Хины.
— Я вполне допускаю, что вы знаете, как скребутся мыши, уважаемая Хиония Константиновна, — отвечал голос Фединой мамы. — Но с какой стати, объясните мне, мыши начнут грызть бетонную стену, отделяющую нашу квартиру от вашей?
— Вы не знаете современных мышей, Елена Дмитриевна! — с воодушевлением воскликнула Горькая Хина. — Не далее как на прошлой неделе моль сожрала у меня пакет нафталина!
— Возможно, — не стала спорить Федина мама, — но тогда при чём здесь мыши?
— Если моль может пожирать нафталин, то почему мышам не грызть бетон? — торжествующе вопросила Горькая Хина.
Голоса приблизились к бабушкиной комнате. Горькая Хина распахнула дверь, вооружилась проверяющим взглядом и остолбенела при виде поднимающегося с пола мужчины и начала инстинктивно одергивать на себе халатик без пуговицы. Но смотрела при этом на Грустного Человека весьма неодобрительно, как будто именно он старался прогрызть бетонную плиту, чтобы проникнуть в её жилище.
В бабушкиной комнате воцарилось молчание. И вдруг в наступившей тишине что-то усиленно заскреблось за нарисованной дверью. После этого все вспомнили, что там скреблось и шуршало уже давно.
— Слышите?! — возопила Горькая Хина, подскакивая к стене и лихорадочно её прощупывая. — Нет, вы слышите?..
— Тётя Хина, это не мыши, — сказал Федя. — Это всего-навсего кот.
— Кот?.. — На щеках Горькой Хины зардели возмущенные пятна. — Значит, кот? И какой же это кот?..
— Рыжий, — ответил Федя. — Рыжий кот Порфирий. Он иногда звонит бабушке в дверь и приходит к нам поговорить о жизни.
— О жизни — что?.. — задохнулась Горькая Хина и возмущённо повернулась к Фединой бабушке. — И вы молчите? И даже улыбаетесь?!
— Что поделаешь, Хиония Константиновна, — мягко проговорила Федина бабушка. — Улыбаться — мой недостаток с давних пор.
— В конечном счете, дело не в том, что вы улыбаетесь, — гордо вскинула голову Горькая Хина, стараясь незаметно прижать халатик в том месте, где не было пуговицы. — Хотя и улыбаться во всех случаях жизни не очень умно. Но дело в том, что дети в вашем и постороннем присутствии обманывают взрослых, а вы даже...
— Они не обманывают, — возразил Грустный Человек. — Они говорят о том, что видят и как видят.
— Не надо, молодой человек! — протянув руку вперёд и забыв о халатике, остановила Игоря Николаевича Горькая Хина. — Я старше вас хотя бы немного и знаю жизнь. Не надо, молодой человек! Рассказывайте сказки тем, кто понаивнее меня!
— Это не сказки, — обиделся за Грустного Человека Назар. — Это всё настоящая правда. А Порфирий приходит сюда в Волшебный Город с остроконечными крышами. Он приходит, чтобы вместо подвала жить на чердаке. А Волшебный Город нарисовал я, и он настоящий!
— Фу, мальчик... Мне жаль, что здесь на тебя оказывают такое пагубное влияние, вместо того, чтобы научить чему-то полезному как будущего инвалида!
— Он не инвалид! — крикнул Федя. — Он уже поправляется!
Назар замолчал и стал искать костыль, чтобы на него опереться. Он старался ни на кого не смотреть.
В стене перестало скрестись. Из нарисованной двери высунулась голова Порфирия в бабушкиной шляпке.
— Ай-ай-ай! — укоризненно покачалась шляпка, уставясь горящими очами на шумную гостью. — Ай-ай!
Высказав это, Порфирий скрылся. В стене заскреблось с удвоенной силой.
— Ну и ну... — проговорила она, с удовольствием поглядывая на Грустного Человека, сидевшего с ребятами на полу перед нарисованной дверью в Волшебный Город. — А кто-то, помнится, жаловался, что у него нет воображения! Это у вас-то нет воображения, мой дорогой?
— Но у меня его действительно нет, — с сожалением проговорил Игорь Николаевич, прислушиваясь к шагам Фединой мамы по коридору. Вот она прошла на кухню, вот звякнула ведром, вот застучала в углах Фединой комнаты швабра, обмотанная тряпкой, и послышалась задумчивая старая песня.
Грустный Человек любил старые песни и часто напевал их в пустоте своей квартиры на пятом этаже. Ему стало хорошо от того, что такие же песни любят и в другой квартире, и он засмеялся.
— Дядя Игорь, ты смеешься потому, что побывал на Седьмом Небе? — спросил Федя.
— Может быть, — улыбаясь, ответил Грустный Человек.
— А если я не смеюсь, то не могу быть счастливым? — спросил Назар.
— Я счастливый потому, что живу, — сказал Грустный Человек. — Я живу, и мне это нравится. А смеяться — что ж, смеяться... Иногда можно и заплакать и всё равно остаться счастливым. Лишь бы понимать... Я могу понимать, и это меня увеличивает.
Назар посмотрел на тощего счастливого человека и тоже рассмеялся.
— А увеличивает — это как? — не понял Федя.
— Ну, если я ничего не понимаю, то я маленький, я только сам, и даже меньше себя, потому что и себя не понимаю, — сказал Грустный Человек. — А если я понимаю тебя, то становлюсь и тобой. Понимаю Рыжего Волка — и задыхаюсь от унижения. Понимаю, как движется Земля, — и сам становлюсь Землёй, и сам двигаюсь.
— Значит, когда я был в лесу, я хотел понимать! — воскликнул Назар. — Я хотел, чтобы без меня ничего не происходило, я хотел происходить со всеми вместе. Но я плакал, потому что думал, что это невозможно. А выходит, возможно, если понимать, да? Я буду всех понимать, потому что не хочу быть маленьким, а хочу быть счастливым! Я тоже хочу увеличиваться и стать всем!
— Что ж, малыш, давай попробуем, — проговорил Грустный Человек и положил руку на плечо Назара, и Назар замер от ласки, которой не знал. — Давай попробуем.
Назар сияющими глазами смотрел Грустному Человеку в лицо и чувствовал жаркую благодарность, и восхищение, и желание быть преданным, и чтобы взрослый человек ещё и ещё говорил с ним. Но он не смел всё это выразить словами и надеялся, что взрослый поймёт сам, а он, Назар, когда-нибудь поймёт этого человека, и оба они будут от этого увеличиваться и будут друг друга любить. Но он хотел так много, что ему стало стыдно, он ничего не сказал и опустил глаза.
Грустный Человек ободряюще улыбнулся Назару, потому что понял его и не отверг, а снова протянул руку и предложил:
— Хочешь, я буду твоим другом?
Ошеломлённый такими слова Назар смог только кивнуть. А потом повторял эти слова только для себя одного и опять кивал и осторожно улыбался.
На входной двери нетерпеливо затрезвонил звонок. Все услышали, как Федина мама пошла открывать. Донёсся обиженный, квохчущий голос.
— Горькая Хина... — шепнул Федя. — Наверно, мама собралась делать блинчики.
Но на этот раз дело оказалось не в блинчиках.
— Какие мыши? — раздался удивлённый голос Фединой мамы. — Никаких мышей не было и не может быть!
— По-вашему, я не знаю, как скребутся мыши? — ещё больше обиделся голос Горькой Хины.
— Я вполне допускаю, что вы знаете, как скребутся мыши, уважаемая Хиония Константиновна, — отвечал голос Фединой мамы. — Но с какой стати, объясните мне, мыши начнут грызть бетонную стену, отделяющую нашу квартиру от вашей?
— Вы не знаете современных мышей, Елена Дмитриевна! — с воодушевлением воскликнула Горькая Хина. — Не далее как на прошлой неделе моль сожрала у меня пакет нафталина!
— Возможно, — не стала спорить Федина мама, — но тогда при чём здесь мыши?
— Если моль может пожирать нафталин, то почему мышам не грызть бетон? — торжествующе вопросила Горькая Хина.
Голоса приблизились к бабушкиной комнате. Горькая Хина распахнула дверь, вооружилась проверяющим взглядом и остолбенела при виде поднимающегося с пола мужчины и начала инстинктивно одергивать на себе халатик без пуговицы. Но смотрела при этом на Грустного Человека весьма неодобрительно, как будто именно он старался прогрызть бетонную плиту, чтобы проникнуть в её жилище.
В бабушкиной комнате воцарилось молчание. И вдруг в наступившей тишине что-то усиленно заскреблось за нарисованной дверью. После этого все вспомнили, что там скреблось и шуршало уже давно.
— Слышите?! — возопила Горькая Хина, подскакивая к стене и лихорадочно её прощупывая. — Нет, вы слышите?..
— Тётя Хина, это не мыши, — сказал Федя. — Это всего-навсего кот.
— Кот?.. — На щеках Горькой Хины зардели возмущенные пятна. — Значит, кот? И какой же это кот?..
— Рыжий, — ответил Федя. — Рыжий кот Порфирий. Он иногда звонит бабушке в дверь и приходит к нам поговорить о жизни.
— О жизни — что?.. — задохнулась Горькая Хина и возмущённо повернулась к Фединой бабушке. — И вы молчите? И даже улыбаетесь?!
— Что поделаешь, Хиония Константиновна, — мягко проговорила Федина бабушка. — Улыбаться — мой недостаток с давних пор.
— В конечном счете, дело не в том, что вы улыбаетесь, — гордо вскинула голову Горькая Хина, стараясь незаметно прижать халатик в том месте, где не было пуговицы. — Хотя и улыбаться во всех случаях жизни не очень умно. Но дело в том, что дети в вашем и постороннем присутствии обманывают взрослых, а вы даже...
— Они не обманывают, — возразил Грустный Человек. — Они говорят о том, что видят и как видят.
— Не надо, молодой человек! — протянув руку вперёд и забыв о халатике, остановила Игоря Николаевича Горькая Хина. — Я старше вас хотя бы немного и знаю жизнь. Не надо, молодой человек! Рассказывайте сказки тем, кто понаивнее меня!
— Это не сказки, — обиделся за Грустного Человека Назар. — Это всё настоящая правда. А Порфирий приходит сюда в Волшебный Город с остроконечными крышами. Он приходит, чтобы вместо подвала жить на чердаке. А Волшебный Город нарисовал я, и он настоящий!
— Фу, мальчик... Мне жаль, что здесь на тебя оказывают такое пагубное влияние, вместо того, чтобы научить чему-то полезному как будущего инвалида!
— Он не инвалид! — крикнул Федя. — Он уже поправляется!
Назар замолчал и стал искать костыль, чтобы на него опереться. Он старался ни на кого не смотреть.
В стене перестало скрестись. Из нарисованной двери высунулась голова Порфирия в бабушкиной шляпке.
— Ай-ай-ай! — укоризненно покачалась шляпка, уставясь горящими очами на шумную гостью. — Ай-ай!
Высказав это, Порфирий скрылся. В стене заскреблось с удвоенной силой.
Горькая Хина моргнула, потрясла головой, будто у неё налилось в ухо, подозрительно посмотрела на мальчишек и подумала, что это они спёрли у неё кружок колбасы.
— Почти полкило! — заявила она. На неё смотрели с терпеливым ожиданием. Она пошарила взглядом по стене. — Дорогие, дефицитные обои... И так испортить ненужными каракулями...
— Это не каракули, это дверь, — возразил Федя. — Через неё мы входим в Волшебный Город.
— Через эту дверь? — попыталась рассмеяться Горькая Хина, но глаза её стали беспокойно ощупывать рисунок. — Ходите через эту дверь? А позвольте спросить — куда?..
— Нет, ну, я не знаю! — снова высунулся из двери Порфирий. Шляпка болталась на его левом ухе. — Вам же ясно объясняют. Вам, в конце концов, показывают...
— Я его знаю!.. — заверещала Горькая Хина и запустила в кота бабушкиной корзинкой с вязаньем. Кот подхватил корзинку и поставил на место. — Голодранец! Он стянул у меня пять сосисок!
— Магазинные сосиски? Ф-ш-ш... — с презреньем прошипел Порфирий. — Извините, но я вегетарианец!
— Be... ве... — попробовала выговорить некошачье слово Горькая Хина и поискала, чем бы ещё запустить в кота. — Это кто — ве..?
— Я, — с достоинством ответил Порфирий. — А всё с тех пор, как мой папа отравился кузнечиками на зелёной лужайке.
— У него — па..? — затряслась Горькая Хина. — Это у кого — па..?
Федина бабушка и Грустный Человек одинаково посмотрели друг на друга и сохранили одинаковую неподвижность на лицах. Они были воспитанные люди и не хотели обижать своим смехом даже незваного гостя. Но всё же им было смешно, и они смеялись слезами. Это ужасно опасно — не смеяться, когда хочется, но они терпели.
Порфирий повернулся к Горькой Хине хвостом, поправил сбившуюся шляпку и неторопливо, будто демонстрируя, как это нужно делать, скрылся в бетонной стене, оклеенной дефицитными обоями в голубой цветочек: сначала скрылась его голова, потом передние лапы, потом спина, задние лапы и хвост. Хвост, правда, исчез не полностью, а остался торчать из стены привлекательной пушистой кисточкой.
Горькая Хина хищно нацелилась на кисточку, подскочила к стене и приготовилась, будто собираясь прихлопнуть моль. Но кисточка ловко отдёрнулась в сторону. Горькая Хина захлопала руками по стене, но кисточка не давалась и увиливала, и снова дразнила рядом, подрагивая.
Это было так смешно, что Федя, взглянув на бабушку, совсем испугался.
— Тётя Хина, скорее отдайте бабушке долг, пока она жива! — закричал он. — Вы должны ей десять рублей уже полгода, а долги надо отдавать при жизни, а не ждать, пока человек вот-вот лопнет от смеха!
От Фединых слов Грустному Человеку стало легче, он стал хохотать голосом, как все нормальные люди. Бабушке тоже помогло, она совсем перестала смеяться и воскликнула:
— Фёдор!
Будто Федя её очень оконфузил.
— Долг? — подпрыгнула Горькая Хина. — Какой долг?..
— Да вы не беспокойтесь, Хиония Константиновна, — попыталась успокоить её Федина бабушка. — Мы можем подождать ещё, если у вас денежные затруднения.
— Гипнотизируете? — дрожащим голосом произнесла Горькая Хина. — Я честная женщина!
В комнату вошла Федина мама. Она принесла на блюде разрезанный ананас. И пригласила:
— Угощайтесь, пожалуйста.
— Странно, — сказала на это Горькая Хина, — очень странно. Требуете долг, а едите ананасы!
— Федя, — спокойно сказала на это Федина мама, — тётя Хина отказывается от своей порции. Отдай ананас Порфирию.
Федя взял прозрачный ломтик и шагнул с ним в нарисованную дверь, чтобы выполнить мамино поручение.
Горькая Хина открыла рот и перестала дышать.
— Голубушка, успокойтесь ради бога! — торопливо проговорила Федина бабушка. — Ничего тут особенного, просто дети играют в Волшебный Город.
— Там квартира! Моя квартира!..
Горькая Хина бросилась вон из бабушкиной комнаты, и через минуту уже было слышно, как за стеной со скрежетом отодвигают что-то тяжёлое. Похоже, что тайные сокровища Горькой Хины оказались целы, потому что она вскоре вернулась и увидела, что Порфирий сидит вместе со всеми и, жмурясь от удовольствия, выгрызает середину своей ананасовой порции. Горькая Хина обиделась, что её доля досталась этому голодранцу и хулигану, и оскорблённо вскинула голову.
— Вот ваши деньги! — бросила она Фединой бабушке красную бумажку и вдруг разбежалась и всем телом ударила в Волшебный Город.
Остроконечные крыши дрогнули, как от землетрясения.
— Стойте! — закричал Назар. — Вы же его разрушите, тётя!
Но Горькая Хина больше никого не слушала. Она разбегалась и лупила в бетонную стену, пока не задохнулась от боли и пустых переживаний.
— Ну, зачем вы так? — сказала ей Федина мама, отодвигая тарелку с корками ананаса. — Разве можно силой открывать дверь в Волшебный Город? Волшебную дверь можно открыть только незаметным прикосновением.
И Федина мама плавно протянула руку к нарисованной двери, которая находилась от неё в нескольких шагах. Она протянула руку — и дверь бесшумно открылась.
Федина мама встала, с улыбкой взглянула на Грустного Человека, отчего тот осветился и засиял, и шагнула в Волшебный Город.
Задохнувшись от возмущения, Горькая Хина бросилась к стене, где была нарисована Голубая Дверь, и стала сдирать обои в голубой цветочек. У неё были длинные ногти, которые как раз подошли для этой цели.
— Я не позволю издеваться! — бормотала Горькая Хина. — Я управу найду! Я всех выведу на чистую воду!
Лопались и закручивались поникшими спиралями остроконечные крыши. Перекосилась и безнадежно испортилась Голубая Дверь. Замечательный Волшебный Город за несколько мгновений был стёрт с лица стены.
Никто не проронил ни слова.
Под разорванными обоями обнажился монолитный серый бетон. Бетон был суров, как гора.
Горькая Хина сломала об него ногти и остановилась. Обернувшись растерянно на терпеливых хозяев, она провела дрожащей рукой по лбу.
— Я управу... Я найду! — повторила она.
Но уверенности в её голосе больше не было.
Она взглянула на изуродованную стену и на свои руки с ободранным маникюром. Боже мой, сломать такие изумительные ногти!
Но хоть и хочется найти управу, всё же обдирать стены в чужих квартирах не очень хорошо. Горькая Хина попятилась, нащупала позади спасительно-реальную дверь и стала протискиваться в щель, не решаясь открыть дверь полностью.
По коридору её проводил Эрдель.
— Как же вы так, гражданка? — сурово проговорил Эрдель. Горькая Хина замерла на одной ноге.
— Уничтожили Волшебный Город со всеми остроконечными крышами и даже не попросили прощения у тех, кто остался без крова! — Ещё более сурово продолжал Эрдель. — Неужели у вас в детстве не было собаки, которая научила бы вас трём П? И разве у вас нет диплома об окончании общего курса дрессировки?
Горькая Хина взвизгнула, как будто ей наступили на лапу, и без оглядки выскочила из квартиры номер 265. Эрдель подумал, что теперь её не заманишь сюда никакими блинами. Возможно, это и к лучшему, решил Эрдель и лёг на джутовый коврик поперёк входа.
— Почти полкило! — заявила она. На неё смотрели с терпеливым ожиданием. Она пошарила взглядом по стене. — Дорогие, дефицитные обои... И так испортить ненужными каракулями...
— Это не каракули, это дверь, — возразил Федя. — Через неё мы входим в Волшебный Город.
— Через эту дверь? — попыталась рассмеяться Горькая Хина, но глаза её стали беспокойно ощупывать рисунок. — Ходите через эту дверь? А позвольте спросить — куда?..
— Нет, ну, я не знаю! — снова высунулся из двери Порфирий. Шляпка болталась на его левом ухе. — Вам же ясно объясняют. Вам, в конце концов, показывают...
— Я его знаю!.. — заверещала Горькая Хина и запустила в кота бабушкиной корзинкой с вязаньем. Кот подхватил корзинку и поставил на место. — Голодранец! Он стянул у меня пять сосисок!
— Магазинные сосиски? Ф-ш-ш... — с презреньем прошипел Порфирий. — Извините, но я вегетарианец!
— Be... ве... — попробовала выговорить некошачье слово Горькая Хина и поискала, чем бы ещё запустить в кота. — Это кто — ве..?
— Я, — с достоинством ответил Порфирий. — А всё с тех пор, как мой папа отравился кузнечиками на зелёной лужайке.
— У него — па..? — затряслась Горькая Хина. — Это у кого — па..?
Федина бабушка и Грустный Человек одинаково посмотрели друг на друга и сохранили одинаковую неподвижность на лицах. Они были воспитанные люди и не хотели обижать своим смехом даже незваного гостя. Но всё же им было смешно, и они смеялись слезами. Это ужасно опасно — не смеяться, когда хочется, но они терпели.
Порфирий повернулся к Горькой Хине хвостом, поправил сбившуюся шляпку и неторопливо, будто демонстрируя, как это нужно делать, скрылся в бетонной стене, оклеенной дефицитными обоями в голубой цветочек: сначала скрылась его голова, потом передние лапы, потом спина, задние лапы и хвост. Хвост, правда, исчез не полностью, а остался торчать из стены привлекательной пушистой кисточкой.
Горькая Хина хищно нацелилась на кисточку, подскочила к стене и приготовилась, будто собираясь прихлопнуть моль. Но кисточка ловко отдёрнулась в сторону. Горькая Хина захлопала руками по стене, но кисточка не давалась и увиливала, и снова дразнила рядом, подрагивая.
Это было так смешно, что Федя, взглянув на бабушку, совсем испугался.
— Тётя Хина, скорее отдайте бабушке долг, пока она жива! — закричал он. — Вы должны ей десять рублей уже полгода, а долги надо отдавать при жизни, а не ждать, пока человек вот-вот лопнет от смеха!
От Фединых слов Грустному Человеку стало легче, он стал хохотать голосом, как все нормальные люди. Бабушке тоже помогло, она совсем перестала смеяться и воскликнула:
— Фёдор!
Будто Федя её очень оконфузил.
— Долг? — подпрыгнула Горькая Хина. — Какой долг?..
— Да вы не беспокойтесь, Хиония Константиновна, — попыталась успокоить её Федина бабушка. — Мы можем подождать ещё, если у вас денежные затруднения.
— Гипнотизируете? — дрожащим голосом произнесла Горькая Хина. — Я честная женщина!
В комнату вошла Федина мама. Она принесла на блюде разрезанный ананас. И пригласила:
— Угощайтесь, пожалуйста.
— Странно, — сказала на это Горькая Хина, — очень странно. Требуете долг, а едите ананасы!
— Федя, — спокойно сказала на это Федина мама, — тётя Хина отказывается от своей порции. Отдай ананас Порфирию.
Федя взял прозрачный ломтик и шагнул с ним в нарисованную дверь, чтобы выполнить мамино поручение.
Горькая Хина открыла рот и перестала дышать.
— Голубушка, успокойтесь ради бога! — торопливо проговорила Федина бабушка. — Ничего тут особенного, просто дети играют в Волшебный Город.
— Там квартира! Моя квартира!..
Горькая Хина бросилась вон из бабушкиной комнаты, и через минуту уже было слышно, как за стеной со скрежетом отодвигают что-то тяжёлое. Похоже, что тайные сокровища Горькой Хины оказались целы, потому что она вскоре вернулась и увидела, что Порфирий сидит вместе со всеми и, жмурясь от удовольствия, выгрызает середину своей ананасовой порции. Горькая Хина обиделась, что её доля досталась этому голодранцу и хулигану, и оскорблённо вскинула голову.
— Вот ваши деньги! — бросила она Фединой бабушке красную бумажку и вдруг разбежалась и всем телом ударила в Волшебный Город.
Остроконечные крыши дрогнули, как от землетрясения.
— Стойте! — закричал Назар. — Вы же его разрушите, тётя!
Но Горькая Хина больше никого не слушала. Она разбегалась и лупила в бетонную стену, пока не задохнулась от боли и пустых переживаний.
— Ну, зачем вы так? — сказала ей Федина мама, отодвигая тарелку с корками ананаса. — Разве можно силой открывать дверь в Волшебный Город? Волшебную дверь можно открыть только незаметным прикосновением.
И Федина мама плавно протянула руку к нарисованной двери, которая находилась от неё в нескольких шагах. Она протянула руку — и дверь бесшумно открылась.
Федина мама встала, с улыбкой взглянула на Грустного Человека, отчего тот осветился и засиял, и шагнула в Волшебный Город.
Задохнувшись от возмущения, Горькая Хина бросилась к стене, где была нарисована Голубая Дверь, и стала сдирать обои в голубой цветочек. У неё были длинные ногти, которые как раз подошли для этой цели.
— Я не позволю издеваться! — бормотала Горькая Хина. — Я управу найду! Я всех выведу на чистую воду!
Лопались и закручивались поникшими спиралями остроконечные крыши. Перекосилась и безнадежно испортилась Голубая Дверь. Замечательный Волшебный Город за несколько мгновений был стёрт с лица стены.
Никто не проронил ни слова.
Под разорванными обоями обнажился монолитный серый бетон. Бетон был суров, как гора.
Горькая Хина сломала об него ногти и остановилась. Обернувшись растерянно на терпеливых хозяев, она провела дрожащей рукой по лбу.
— Я управу... Я найду! — повторила она.
Но уверенности в её голосе больше не было.
Она взглянула на изуродованную стену и на свои руки с ободранным маникюром. Боже мой, сломать такие изумительные ногти!
Но хоть и хочется найти управу, всё же обдирать стены в чужих квартирах не очень хорошо. Горькая Хина попятилась, нащупала позади спасительно-реальную дверь и стала протискиваться в щель, не решаясь открыть дверь полностью.
По коридору её проводил Эрдель.
— Как же вы так, гражданка? — сурово проговорил Эрдель. Горькая Хина замерла на одной ноге.
— Уничтожили Волшебный Город со всеми остроконечными крышами и даже не попросили прощения у тех, кто остался без крова! — Ещё более сурово продолжал Эрдель. — Неужели у вас в детстве не было собаки, которая научила бы вас трём П? И разве у вас нет диплома об окончании общего курса дрессировки?
Горькая Хина взвизгнула, как будто ей наступили на лапу, и без оглядки выскочила из квартиры номер 265. Эрдель подумал, что теперь её не заманишь сюда никакими блинами. Возможно, это и к лучшему, решил Эрдель и лёг на джутовый коврик поперёк входа.
