Ночь рождения

© Татьяна Тайганова
"Сетевая поэзия", №3, 2004

Шагнул вперёд
от себя
мой дед
и был
впереди себя
убит.
Холодным распятьем
сквозь медленный свет
            летит
                        летит
                                     оконная чёрная рама избы
из которой вырвана печь.

Туда
навсегда
отброшен мой дом,
над ним
замер
бескрылый дым,
потерявший и тело и речь.

Шагнул
в окоп из дома
отец,
распахнутым горлом
хватать свинец.
В бездну песком осело,
остыв от металла, тело.
Руки — запад-восток,
сердце — ямы дорог.
От снаряда ко мне каждый день
            вращаясь
                       вращаясь
                                  возвращается длинная тень.

Грохочет проглоченный
вдох,
пальцы праха скребут порог.
Из ребра
сына
взросли города,
и больше рёбер ему не иметь —
откачав
из лёгких его нефть и медь
            всходят
                       всходят
                                  свинцовые семена
а в пустой груди
плодоносит смерть

От рожденья
вдова,
сирота, я —
ничто посреди,
и кругом
           нагота
                       нагота
                                   и глотает
плечи мои
пустота.

Тверда
плоть подо мной,
жилы в камень вросли,
я
питаю собой
травы чёрной земли.

Там, где
          высотки бездомны
                     проспекты безродны
сквозь тонны бетона
            соцветия окон
                       и гроздья балконов
где Город навечно грядёт
там
спотыкаясь о монументы и урны
мой
трёхглазый ребенок идёт.

Ищет дом
мой бескрылый мальчик
пока над ним
учится прицельно взлетать истребитель.

Вой
над огородами Города
бельё
откинулось на столбы
Воя
держится за кровавый живот
моё
выходное платье
Воя
шарят вдоль верёвочных веток
спиральные пальцы фасоли
Вой неба разжал
зелёные кулаки
            душных полуденных тополей
и фасоль
            от балконов
                       падает
                                  падает
                                              навзничь
качая вдоль стен набат тишины.

Жду
неодетая
смотрю на убитое платье
и грохочут углы моей нищей квартиры.

Войдёт
опоздав и плача
и спрячет
исподнюю близорукость лица
мой мальчик
от ладоней моих
прянут прочь
невзрачные узкие
            детские щупальца
ища
            в оставленных позади
                        кирпичных расщелинах
                                    окаменевшее молоко.

Он жив
живы три чёрные бездны зрачков
это я — его сирота
я мать его
            до тех пор пока
                        меня
                                    хлещет дождь по кислотным щекам.
Мы
            тюремные матери
                        вдовы
                                    и стены
Мы
            мира
                        глухие углы
                                    и кладбища
Мы
            бездонны
                        бездушны
                                    безводны и нищи
Мы пустыни
по призыву составлены набок
пустыня к пустыне впритирку на нарах
в очередях за требухой
            за водкой
                        за мясом
                                    за маслом
                                                за жизнью
— Видишь, мальчишка спешит домой?
Это мой!

— Мама
солнце завтра упало
и стены его поймали
и придут ещё застенные
            заплечные люди с мешками
ушибленный свет накормить минтаем
и ничейные кошки заплачут от голода
потому что
            от человеческих форточек холодно
и не к ним падает рыбный дождь.

                                    — Мама
оно вчера было Солнушка
и пудрилось одуванчиками
и уйдя от людей с чешуёй на пальцах
теперь пудрится пылью в подвале

                                    — Мама
давай усыновим себе солнце вчера?

Было солнце
похожее на меня
но стены
смогли больше
чем я
а мальчик мой
многоглазый
слепой
ощупью
через вечность
пробирался домой.         

В никуда
грянет срок
городам —
стены стянет в комок,
раскачав,
оборвёт
мой пустой потолок
Небу станет легко —
            глубоко потолок под землёй,
            глубоко.

Известковая бязь
тяжела
на лице,
и меня уже нет, и лица уже нет,
и никто
не успел
в мире выключить свет —
            далеко же нас унесло,
            далеко

Но в конце
всех концов,
на краю всех миров,
на заброшенной
грядке
в семье огурцов
свет
однажды
голодную почву прорвёт —
непогасшая лампочка
вдруг прорастёт.
            Молоко в провода потекло,
            молоко.

Сын,
в этот срок,
на обрывках времён,
на одичавших
шкурах племён,
родись
из неволи
моих костей,
из оплавленных
чёрных
моих горстей.

            Жди, новорожденный, жди
            молока
            у земли на груди.

Комментировать ВКонтакте.