Русский Дзен

© Татьяна Тайганова.
Оформление, сгенерированное с помощью
нейросети "Шедеврум", имеет маркировку AI-art

Родился Старый Гардероб хоть и в советскую эпоху, однако ж в почти буржуазной Эстонии. И потому был лаконичен, совершенен и стоек, как только может быть совершенен параллелепипед. Никаких прессованных стружек в его плоти — под отшлифованной светлой фанерой только дерево.

Не цельное, конечно, — тогда мебель делалась из добротных брусков. Разбирала лично, чтоб понять, почему в старые мебельные плоскости гвозди входят благополучно, а в новые — никогда. Так вот, дерево там внутри. Причём совсем не бросовое и не сорное — качественное и плотное.

У Старого Гардероба не было швов на клею — только микронно вогнанные друг в друга шипы. Проклеенные, конечно, — а как же. Но и следов столярного клея не вынюхать.

Этот почтенный труженик, знавший как минимум два языка, родился если и не вместе со мной, то практически мой ровесник. Детство моё прошло под самым потолком, на его мускулистой крыше — когда этого не могли наблюдать взрослые, само собой. И размещалось нас на надёжной блаженной территории не менее трёх девчонок зараз. Гардероб добросовестно отработал кармы Пиратского Фрегата, Необитаемого Острова, Башни Замка и Неприступного Утёса, на котором высился замок Ив.

И пережил переездов, дай бог памяти… Та-ак, считаем: из Йыхви в Таллин, из Таллина в Калининград, из Калининграда в Златоуст, из Златоуста в Челябинск, из Челябинска в Калининград (нет, не повторяюсь), из Калининграда в Челябинск (опять не повторяюсь), из Челябинска в Вологду — уже чтобы окончательно осесть в Марьинском на нашей фазенде. И весила эта Старая Вещь много.

— Ёптыть!!! — веско произнёс шоферюга.

— Ёптыть! — смачно подтвердили пять тонн, хряпнувшись набок с самосвала и снеся по пути полборта кузова.

Если кто-нибудь когда-нибудь лично наблюдал пятитонный контейнер, заземляющийся в российских хлябях; контейнер, не слишком торопливо втыкающийся углом в нафиг разъезженное предзимнее поле, а затем, в оглушительной тишине, медленно оседающий набок запломбированными дверями кверху — пусть отрапортует. Этот человек станет моим другом. И мы с ним предадимся воспоминаниям.

Собралась ближняя часть деревни. Мужики задумчиво матерились. Бабки матерились не размышляя, зато с разнообразными вздохами. У мамы был лик Козерога, обнаружившего космический непорядок у себя на подушке.

Крёстная громко шлёпала себя по спортивным тянучкам и задыхалась от волнения и нехватки медицинских терминов — подверглись смертельному риску сакральные коллекции шурупов, окаменелости-сталактиты-сталагмиты и ценнейшие древки от детских флажков, которые можно нарезать на идеальные шканты!..

Я натянула на место перевернувшееся лицо, зажмурилась в сторону от экстрима и побрела по ближним дворам клянчить частный трактор. Нет, не для злополучного контейнера — для самосвала, рефлекторно осевшего всеми правыми колёсами в ближнюю канаву по самое днище. Ибо за простой машины придётся платить (на кузов лучше не смотреть вообще), а сверх того — и шофёру для успокоения нервов.

Часа через три шофёр, которого заклинило на «Ёптыть!» навечно, таки укатил. Катил он шёпотом. Машина ползла на цыпочках. Как именно выглядят цыпочки колёс, не разглядела, но, по-моему, умудрённый опытом самосвал, передвигаясь по хлябям немного телекинетически, предпочёл выруливать самостоятельно. Ему ж предстояло сюда вернуться ещё раз — за контейнером.

Мужики, лихо взломав контейнерное железо и поочередно повертев в десницах-шуях пломбу, удовлетворённо перекурили и рассосались по дворам — они свою задачу полагали завершённой. Баб призвали некормленные вечерние куры.

Впрочем, соседская Лена, горькая ясноглазая пьяница с очами незабудкового цвета и чуть поболее воробья росточком, осталась с нами таскать на хребтах кули и окаменелости. Подозреваю, что её разбирало искреннее кошачье любопытство. И понятно: сколько ж невероятного добра попёрло из железного пятитонного ящичины! Водрузив на муравьиную спину два-три пуда, Лена засеменила привычным мелким ходом к нашему гаражу. Лене было основательно за шестьдесят.

— БабЛен, вы что, окститесь, — отдайте мне, надорвётесь же… — пролепетала я в ужасе. Соседка тормознула, глянув снизу мне в лицо пронзительно бирюзовым взором. Взгляд, недоверчивый, цепкий и проверяющий, длился откуда-то извне изношенного сухого тела; я его смысл и не сразу уловила, потому что смотрела на детские бабкины калошки, изумляясь тридцать третьему размеру — да что ж такое, как и чем вообще ходит и тащит?! Взгляд осознала позже: Лена (пусть будет могила ей пуховой грядкой с вечнозелёными огурцами!) подобное сочувствие услыхала вообще впервые в жизни.

Стальные трёхметровые трубы в два пальца толщиной, которыми был перегорожен вход в контейнер крест‑накрест и во избежание — дабы двери ненароком изнутри не сорвало, — выгнулись в параболы. Объёмистых ящиков Заслуженного Гардероба даже не перекосило, хотя набиты они были заначками Крёстной и её книгами под завязку: Мао‑Цзе‑Дун, «История Царской тюрьмы», «Тайна жрецов майя», тома «Нюрнбергского процесса», «Африка грёз и действительности» Ганзелки с Зикмундом, а также, само собой, «Медицинская энциклопедия». Лена, узрев у Ганзелки с Зикмундом голую африканскую девку с сиськами навылет, тут же все три тома путешествий и хватанула; а натаскивалось в дом дальше больше — прочая фантастика, неисчислимая и головокружительная. Ни один шип Старого Гардероба не разошёлся, даже щербинки не выпало. Все части Старой Вещи пребывали в непоколебимом душевном равновесии. Как установили их в дальний опорный угол — тот самый, на который контейнер и приземлился, — так они там и продолжали свои кармические размышления о переездах: никто никуда не низвергался, ибо этого быть не может, потому что не может быть.

Почти десять лет простоял в гараже несокрушимый Гардероб, разобранный на полезные части. По совести говоря, он своё отработал и имел полное право на реинкарнацию в теле каких-нибудь возвышенных полированных антресолей. Однако нас с мамой что-то мучило… Либо совесть, либо нефункциональная профнепригодность мебельных плоскостей более поздних лет рождения. Полированные-то они полированные, но двух языков не знают. Потому что — из опилок.

Грянул Ремонтный Эпос. И первое, что мы с мамой сделали, — внесли почётные части Старой добросовестной Вещи в Дом.

— Ма-ааа, — простонала я, отклеивая руки от трёх дверец по очереди, — как же мы его теперь? Сделаем целое?..

— Да нормально. За день, — ответила мама, выгребая рабочий инструментарий и аналитически взвешивая молотки.

— Дык?.. — Я заторможенно вперилась в Гардероб. Гардероб созерцал меня в ответ. Невозмутимо, как борец сумо. — Ить удерживать нужно все стенки разом, а каждая не меньше пуда, а их восемь одновременно, а дверцы ещё и на петлях, а петли по всему ребру, а рёбер, входящих‑исходящих, дважды по три…

— Добротно делали, — согласилась мама, нацеливаясь отвёрткой в эти самые петли и отсчитывая к ним потребное число шурупчиков: двадцать, тридцать, шестьдесят.

— Их ещё и свинтить без перекоса!

— Не надейся, — Главкошка подтянула поближе любимый уровень и рейсшину. — Я собирала эту Вещь дважды. Одна, между прочим. Вещи это не повредило. Не вижу оснований не сделать это в третий раз.

…Пришлось устыдиться и, приняв нетворческие обязанности подмастерья, взять наизготовку плоскогубцы.

Несколько месяцев прошло на грядках.

Однако пришёл День Икс, который я отодвигала вглубь в наивно-мистической надежде, что рассосётся как-нибудь само. Ремонтный Эпос добрался и до Гардеробного Угла. Надо было сдвигать это преисполненное достоинства сундучище из угла к Печке, дабы освободить фронт настенных работ. В собранном состоянии весила почтенная Старая Вещь — ну, неподъёмно.

— И?.. — Я ненавидела все кубы и параллелепипеды. У меня всегда была стабильная двойка по стереометрии и прочим математикам. Несмотря на творческое воображение.

— Верёвками, — ответствовала мама. — Пропускаем под, охватываем ножки — две и две, — две и две всего лишь четыре, Татьяна, — и вытягиваем Вещь размеренными рывками. Угловыми импульсами — налево-направо, налево-направо, по дуге. Терпеливо, ровно и без паники. Контролируя плечами дверцы и задний фасад.

И свидетельствую лично: при точном интуитивном расчёте это под силу даже не самой крупной женщине. Хотя для страховки лучше бы позвать хотя бы сердобольную соседку — без навыка можно накрыться шкафом с головой, как одеялом.

А наши Кошки, разумеется, принимали в процессе самое активное участие.

Пеночка давала конструктивные советы:

— Правее! Ещё правее! Теперь — прямо, на две длины моего уса!

— С какой каши твоего-то? — изумился Кот, но ответа не дождался.

— Несомненная, нужная вещь! — услышала я громкую мысль. И вздрогнула — не душа ли Крёстной сокрушается о вывезенных в помойку сокровищах?

Оглянулась в потолок — пусто. Ну вот принципиально пусто: не желала Крёстная собирать свой Старый Гардероб до тех пор, пока не вернутся на Чердак все сотнекилограммы её бесценных каменноугольных коллекций и книг.

— Да ладно, чего уж! — ответила я обиженному потолку.

— Вещь, несомненно, нужная. Только для чего она такая длинная? — мысль была про верёвку. Размышляли, оказывается, не только с потолка, но и из-под стола. Мур размышлял. Он впервые узрел размотанную верёвковую Бесконечность и заворожился до остолбенения.

Впрочем, ни один здравомыслящий Кот не станет размышлять, не пытаясь предмет размышления куда-нибудь применить. Поэтому на Мурину мужскую силу всегда можно положиться.

— Самый лучший, самый совершенный Угол — пустой Угол! — заключил Мур, когда Почтенный Гардероб наконец пригрел свои старые бока у Печной кладки.

— Закономерно, когда совершенный Кот всегда находится в совершенном Пустом Углу, — согласились мы с Главкошкой.

Когда Гардероб занял своё новое место, мы с мамой переглянулись. В глазах у нас читалось одно: пора. Пора вернуть Старому Гардеробу его истинную суть.

— Ну что, — усмехнулась мама, доставая из ящика верстака заветную банку с лаком, — начнём воскрешение?

— Мож, так оставим? — попыталась уклонится я от продолжения субботника.

— Эстонская вещь, стойко пережившая русское поле, достойна уважения. Бери шкурку и скреби.

Мы упрямо скоблили широченные плечи Гардероба, каждый скол и царапину на поверхности Гардероба принимая сочувственно, как шрам от пережитых Старой Вещью испытаний. Шлифовка обнажила натуральную текстуру дерева — тёплого, живого, дышащего.

— Смотри, — мама провела рукой по отшлифованной дверце, — вот где карта наших неведомых земель.

Обнажившиеся завитки и линии складывались в очертания островов, проливов, горных хребтов — Гардероб хранил в себе память о всех местах, где ему довелось побывать.

— Йыхви, Таллин, Калининград, Златоуст, Челябинск, деревня Рига, Вологда… Марьинское... Ганзелка и Зикмунд. — бормотала я, следуя пальцем по древесным лабиринтам. — Все они здесь.

— С географией у тебя всегда дела обстояли неважно, — усмехнулся мама. — Хотя по сути права.

Когда поверхность была готова, мама открыла банку с лаком.

— Последнее усилие, — сказала она. — Вернём Вещи блеск.

Мура и Пеночку моментально выдуло в форточку лакокрасочным сквозняком. Лак ложился ровно, напитываясь природной красотой дерева. С каждым слоем Старый Гардероб проступал в мир деревянной душой сквозь снятые вместе с обшарпанными слоями годы. Вечером, когда последний слой высох, мы отошли на пару шагов, чтобы оценить результат. Гардероб возвышался у печки, излучая тихое достоинство. Он был хранителем времени, товарищем и опорой в бурях и переездах.

— Знаешь, — задумчиво произнесла мама, — мы бережём их, потом они берегут нас...

Нетерпеливо чихающий Мур уже осваивал обновлённые мебельные верха и прикидывал, как славно будет ему, благородному Коту, дрематься напротив замка Ив и палубе парусника, свободной от парусов уже лет сорок. Прочихавшись, кот приоткрыл очи цвета юной майской листвы, вывернулся горячим пузом наружу и удовлетворённо мурлыкнул:

— Наконец здесь будет жить Истинная Вещь, достойная Котов и Кошек.

Комментировать в ВКонтакте.