Литературная кухня
Почему "Светило"?
Интервью с Авигеей Бархоленко
Опубликовано в приложении к альманаху "Камертон".
© Авигея Бархоленко
© Татьяна Тайганова
© Татьяна Тайганова
Т. Тайганова: С чего началось «Светило»?
А. Бархоленко: Это надо вспоминать.
Мы тогда стали читать эзотерическую литературу. И не в том дело, что мы черпали из неё, а в том, как это внутри отзывалось. Обнажались замусоренные естественные потребности человека, которые дали о себе знать, оповестили, что они существуют, и начали подталкивать к действиям. Определились уже осознаваемые потребности, и мы снова возвращались к этой литературе, потому что иного ничего не предлагалось – не было. Но, поскольку мы не относимся к категории фанатиков или новообращённых верующих, которые тоже себя ведут фанатично, то у нас выработана потребность сопрягать то, что встречаем, со всеми существующими около нас и внутренними, и внешними параметрами. И мы стали примерять затрагиваемые философской литературой принципы, глубинно касающиеся каждого, к сегодняшним возможностям человека, страны, традиций, обращенных внутрь. Возникали вопросы и потребность на них ответить. Зашевелилось нечто, закупоренное в человеке: огромное, может быть – главное, которое потребовало работы с собой. Наверное, присутствовал момент обратной отдачи нового, что узнавалось и прошло через опыт: я узнал, значит нужно, чтобы и другой познакомился с этим. Но это не просто механистическое, в известной мере – трансмиссия, нет, к этому притягиваются и другие составляющие, которые нам, может быть, более интересны. Мы цедили полученные толчки, посадили в собственную почву, в самих себя и начали с этим жить. Составляющая вошла внутрь, она потребовала изменения – места себе, осознания и применения. Сознание просто начало работать более широко, – оно же безработное сидело. Мы стали жить нормальной внутренней жизнью, которая, собственно говоря, и положена человеку. Этот процесс должен уходить внутрь и работать, тем самым насыщая все вовне.
Т. Тайганова: Если бы этот информационно-философский пласт был известен в то время, когда ты начинала писать, что бы изменилось? Изменилось бы что-нибудь вообще? Если бы ты начала писать не в шестидесятых годах России? А вот, сразу – это все есть, и что? И как?
А. Бархоленко: Ну-у… Это «А если бы»! Я думаю, что всё было бы другим.
Я тебе рассказывала уже не единожды – так и осталось у меня в памяти как только что рождённое, в новорождённом яростном ощущении: мне хотелось писать – я не имела что писать. Я не могла ни о чем! Мне очень хотелось, меня тащило: что-то кем-то сказано – я тоже хочу сказать. Но не имею, что. Наверное, тогда проще бы решался этот вопрос.
Т. Тайганова: У меня ощущение совершенно противоположное. Мне кажется, что Россия вообще очень пишущая страна – она сейчас не столько читающая, сколько пишущая. И она пишет как раз по той причине, что у нее этот пласт самоосознания был изъят.
А. Бархоленко: Думаю, да.
Т. Тайганова: Если бы этот пласт наличествовал – она бы уже не писала, а занималась бы чем-то другим. Я свой вопрос ставлю так: при своевременном выборе информации, при ее свободном наличии, при возможности предпочтения одного или другого – как складывается, как развивается творческий потенциал человека? Ведь мой вопрос напрямую связан с твоим романом: твоя героиня, Лушка, выйдя из помойки, прошла через самоосознание, а потом вернулась в помойку и пошла подбирать всю эту гнусь – чистить всеобщие выгребные ямы. Чтобы придти к этому выводу, не обязательно было проходить через дурдом и три года прочей каторги.
И вот оказалось, что на данный момент общий уровень литературы есть равно возросший в масштабах страны – при этом я не имею в виду чисто коммерческую литературу из разряда боя быков или дамских сливок. Так что же теперь считать талантом? Все – подпрыгнули. Значит, изменились – или должны измениться – требования к уровню дара? Или – к его приложению? Или – что? Все равно на этом общем фоне кто-то будет пролагать путь. И путь этот будет иной. Какими качествами должен обладать этот художник? Чем должен отличаться? Понимаешь, умный человек с нормальной одарённостью научится быть тонким стилистом. А если в нем еще присутствует стихия, – если Набокова, кстати, попомнить, – которую он умеет или вовремя обуздывать, или вовремя давать ей свободу, то пишущий, при наличии интеллектуального разработанного аппарата и высокой информированности, безусловно будет талантливым писателем. И вот – талантливым писателем у нас стала вся Россия. В любом направлении. Профессионально подготовленный писатель при сегодняшнем переполнении ноосферы способен сделать любую вещь. Детектив? – детектив. Сюжет? – сюжет. Сопли-вопли? – и сопли, и вопли. А дальше что? Так чего, чего он сделать не может?
А. Бархоленко: А он не может написать единственное произведение. Он не знает, чего он желал бы. Мы упираемся не в культуру – в душу.
Т. Тайганова: Вот и давай упрёмся в душу.
А. Бархоленко: Ой, Татьяна…
Т. Тайганова: Я не призываю тебя говорить «о душе». Скажи одно: чего сегодняшний широкоформатный грубо-обобщённый писатель не может? Потому, что там, где он не может, там и пролегает русло будущей литературы!
А. Бархоленко: Абсолютно правильно ты говоришь.
Т. Тайганова: Так чего он не может?!
А. Бархоленко: Он не может – отчасти не может, отчасти боится – повторения. Он не может сказать тривиальную вещь: что существует Бог – потому, что не может не существовать. Что человек привязан к работе – Богом, Жизнью, расстановкой вещей.
Писатель боится вернуться к десяти заповедям. Потому что его – обсмеют. Оплюют и выкинут из ПЕН-клуба.
Пока я слушала твой вопрос, мне представилось, как ясная картина, что литературе предстоит пройти через большие потрясения – литераторам, я имею ввиду. Придется пройти через нигилизм. Проходили уже. Потом – через отчаянье от нигилизма: нету ничего! Тем самым и именно так будет зарождаться потребность в ином. Сейчас – эйфория от пустоты, от вседозволенности – все могу! А потом от этого придется заболеть. Я думаю, что трагично будет очень. Что-то подобное раньше времени началось с твоим знакомым, Рашидом Ишниязовым, – его «Реквием». Он там уже задает эти вопросы, и ответы на них принять не может, потому что они наполняют его гневом, возмущением и отрицанием.
Мне представилось – пожалуй, в первый раз столь очевидно, – что литературе на ближайшие времена путь предстоит трагический и очень жестокий.
Т. Тайганова: Я это понимаю, это осознаю, но у меня опять вопрос. Почему пренебрежение к заповедям валом катит по стране, усердно ходившей в церковь менее ста лет тому назад? И сейчас, насколько понимаю, ходят? Ведь все, что сегодня так бодро стартовало к читателю, хоть массовому, хоть взыскательному, глубоко атеистично, несмотря на все интеллектуально-философские изыски и миропостроения?
А. Бархоленко: А это ребёночка выплескиваем вместе с грязью, что ж тут поделаешь. Очищение так идет, Таня.
Т. Тайганова: Очищение от чего? От заповедей?
А. Бархоленко: От не тех заповедей! Их надо рушить – не те, их предстоит выбросить. А они уже прилепились в печёнке – так с печёнкой выбрасывается. Харакири делаем. Потому что, видимо, глубинное сознание народа понимает, что на харакири он, народ, не остановится, не прекратится – будут другие. А трагическое очищение необходимо. Народ, как человек, совершает путь самоосознания.
Т. Тайганова: Ну и оптимист же ты…
А. Бархоленко: И идеалист.
Т. Тайганова: И идеалист! И я этому завидую.
А. Бархоленко: Да, на роман ушло десять лет…
А. Бархоленко: Это надо вспоминать.
Мы тогда стали читать эзотерическую литературу. И не в том дело, что мы черпали из неё, а в том, как это внутри отзывалось. Обнажались замусоренные естественные потребности человека, которые дали о себе знать, оповестили, что они существуют, и начали подталкивать к действиям. Определились уже осознаваемые потребности, и мы снова возвращались к этой литературе, потому что иного ничего не предлагалось – не было. Но, поскольку мы не относимся к категории фанатиков или новообращённых верующих, которые тоже себя ведут фанатично, то у нас выработана потребность сопрягать то, что встречаем, со всеми существующими около нас и внутренними, и внешними параметрами. И мы стали примерять затрагиваемые философской литературой принципы, глубинно касающиеся каждого, к сегодняшним возможностям человека, страны, традиций, обращенных внутрь. Возникали вопросы и потребность на них ответить. Зашевелилось нечто, закупоренное в человеке: огромное, может быть – главное, которое потребовало работы с собой. Наверное, присутствовал момент обратной отдачи нового, что узнавалось и прошло через опыт: я узнал, значит нужно, чтобы и другой познакомился с этим. Но это не просто механистическое, в известной мере – трансмиссия, нет, к этому притягиваются и другие составляющие, которые нам, может быть, более интересны. Мы цедили полученные толчки, посадили в собственную почву, в самих себя и начали с этим жить. Составляющая вошла внутрь, она потребовала изменения – места себе, осознания и применения. Сознание просто начало работать более широко, – оно же безработное сидело. Мы стали жить нормальной внутренней жизнью, которая, собственно говоря, и положена человеку. Этот процесс должен уходить внутрь и работать, тем самым насыщая все вовне.
Т. Тайганова: Если бы этот информационно-философский пласт был известен в то время, когда ты начинала писать, что бы изменилось? Изменилось бы что-нибудь вообще? Если бы ты начала писать не в шестидесятых годах России? А вот, сразу – это все есть, и что? И как?
А. Бархоленко: Ну-у… Это «А если бы»! Я думаю, что всё было бы другим.
Я тебе рассказывала уже не единожды – так и осталось у меня в памяти как только что рождённое, в новорождённом яростном ощущении: мне хотелось писать – я не имела что писать. Я не могла ни о чем! Мне очень хотелось, меня тащило: что-то кем-то сказано – я тоже хочу сказать. Но не имею, что. Наверное, тогда проще бы решался этот вопрос.
Т. Тайганова: У меня ощущение совершенно противоположное. Мне кажется, что Россия вообще очень пишущая страна – она сейчас не столько читающая, сколько пишущая. И она пишет как раз по той причине, что у нее этот пласт самоосознания был изъят.
А. Бархоленко: Думаю, да.
Т. Тайганова: Если бы этот пласт наличествовал – она бы уже не писала, а занималась бы чем-то другим. Я свой вопрос ставлю так: при своевременном выборе информации, при ее свободном наличии, при возможности предпочтения одного или другого – как складывается, как развивается творческий потенциал человека? Ведь мой вопрос напрямую связан с твоим романом: твоя героиня, Лушка, выйдя из помойки, прошла через самоосознание, а потом вернулась в помойку и пошла подбирать всю эту гнусь – чистить всеобщие выгребные ямы. Чтобы придти к этому выводу, не обязательно было проходить через дурдом и три года прочей каторги.
И вот оказалось, что на данный момент общий уровень литературы есть равно возросший в масштабах страны – при этом я не имею в виду чисто коммерческую литературу из разряда боя быков или дамских сливок. Так что же теперь считать талантом? Все – подпрыгнули. Значит, изменились – или должны измениться – требования к уровню дара? Или – к его приложению? Или – что? Все равно на этом общем фоне кто-то будет пролагать путь. И путь этот будет иной. Какими качествами должен обладать этот художник? Чем должен отличаться? Понимаешь, умный человек с нормальной одарённостью научится быть тонким стилистом. А если в нем еще присутствует стихия, – если Набокова, кстати, попомнить, – которую он умеет или вовремя обуздывать, или вовремя давать ей свободу, то пишущий, при наличии интеллектуального разработанного аппарата и высокой информированности, безусловно будет талантливым писателем. И вот – талантливым писателем у нас стала вся Россия. В любом направлении. Профессионально подготовленный писатель при сегодняшнем переполнении ноосферы способен сделать любую вещь. Детектив? – детектив. Сюжет? – сюжет. Сопли-вопли? – и сопли, и вопли. А дальше что? Так чего, чего он сделать не может?
А. Бархоленко: А он не может написать единственное произведение. Он не знает, чего он желал бы. Мы упираемся не в культуру – в душу.
Т. Тайганова: Вот и давай упрёмся в душу.
А. Бархоленко: Ой, Татьяна…
Т. Тайганова: Я не призываю тебя говорить «о душе». Скажи одно: чего сегодняшний широкоформатный грубо-обобщённый писатель не может? Потому, что там, где он не может, там и пролегает русло будущей литературы!
А. Бархоленко: Абсолютно правильно ты говоришь.
Т. Тайганова: Так чего он не может?!
А. Бархоленко: Он не может – отчасти не может, отчасти боится – повторения. Он не может сказать тривиальную вещь: что существует Бог – потому, что не может не существовать. Что человек привязан к работе – Богом, Жизнью, расстановкой вещей.
Писатель боится вернуться к десяти заповедям. Потому что его – обсмеют. Оплюют и выкинут из ПЕН-клуба.
Пока я слушала твой вопрос, мне представилось, как ясная картина, что литературе предстоит пройти через большие потрясения – литераторам, я имею ввиду. Придется пройти через нигилизм. Проходили уже. Потом – через отчаянье от нигилизма: нету ничего! Тем самым и именно так будет зарождаться потребность в ином. Сейчас – эйфория от пустоты, от вседозволенности – все могу! А потом от этого придется заболеть. Я думаю, что трагично будет очень. Что-то подобное раньше времени началось с твоим знакомым, Рашидом Ишниязовым, – его «Реквием». Он там уже задает эти вопросы, и ответы на них принять не может, потому что они наполняют его гневом, возмущением и отрицанием.
Мне представилось – пожалуй, в первый раз столь очевидно, – что литературе на ближайшие времена путь предстоит трагический и очень жестокий.
Т. Тайганова: Я это понимаю, это осознаю, но у меня опять вопрос. Почему пренебрежение к заповедям валом катит по стране, усердно ходившей в церковь менее ста лет тому назад? И сейчас, насколько понимаю, ходят? Ведь все, что сегодня так бодро стартовало к читателю, хоть массовому, хоть взыскательному, глубоко атеистично, несмотря на все интеллектуально-философские изыски и миропостроения?
А. Бархоленко: А это ребёночка выплескиваем вместе с грязью, что ж тут поделаешь. Очищение так идет, Таня.
Т. Тайганова: Очищение от чего? От заповедей?
А. Бархоленко: От не тех заповедей! Их надо рушить – не те, их предстоит выбросить. А они уже прилепились в печёнке – так с печёнкой выбрасывается. Харакири делаем. Потому что, видимо, глубинное сознание народа понимает, что на харакири он, народ, не остановится, не прекратится – будут другие. А трагическое очищение необходимо. Народ, как человек, совершает путь самоосознания.
Т. Тайганова: Ну и оптимист же ты…
А. Бархоленко: И идеалист.
Т. Тайганова: И идеалист! И я этому завидую.
А. Бархоленко: Да, на роман ушло десять лет…
Писательская кухня в Кувшиново, апрель 2002 года.
