Авигея

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

А н д р и а н П ы ж о в.
С т е п а н и д а, его жена.
К о н с т а н т и н,
О л ь г а,
Н и к о л а й,
Ю р к а, их дети.
М и к о л а, отец Андриана.
Н а т а ш а, жена Константина.
А н н а.
В и к т о р.
Г р у ш а, соседка.
О п ё н о к, внук Груши.
_____
Не очень большой город. Наши дни.

© Авигея Бархоленко

Комната в доме П ы ж о в ы х. По возможности реальная обстановка.

Ю р к а (накинув на себя клетчатую шаль матери).

    Быть или не быть — таков вопрос;
    Что благородней духом — покоряться
    Пращам и стрелам яростной судьбы
    Иль, ополчась на море смут, сразить их
    Противоборством?

Входит Н а т а ш а.

Н а т а ш а. Где мой свитер?

Ю р к а. В твоих молитвах, нимфа, всё, чем я грешен, помяни…

Н а т а ш а. И шашку у деда взял — он тебе за это устроит нимфу… Удивительный дом! В нём пропадают только мои вещи!

Ю р к а (снимая шаль). Бедный Шекспир!

Н а т а ш а. Ага, кто ищет, тот находит. Могу выслушать объяснения. Почему ты стянул мой свитер?

Ю р к а. Потому что он чёрный.

Н а т а ш а. А если бы он был розовым?

Ю р к а. Гамлет не может быть розовым.

Н а т а ш а. Пожалуйста, предупреди меня, какой цвет понадобится для тебя завтра. (Уходит.)

Ю р к а (вешая на стену шашку). Впечатляющая реликвия. Но если сравнить с атомной бомбой — не звучит.

Г о л о с  Н а т а ш и (из другой комнаты). А шар земной, а шар земной…

Ю р к а. Все вертится, все вертится… (Открывает дедов сундук, достает полымем полыхающую дедову рубаху.) А шар земной, а шар земной… (Чьи-то руки цепляются за подоконник, сваливается горшок с кактусом, показывается голова Опёнка.)

О п ё н о к. Ух, ты! Опять шмякнулся!

Ю р к а. А, Опёнок! Горшки бьёшь?

О п ё н о к. Не, он крепкий. Я его с крыши для проверки бросал — всё равно цел. А тети Стеши нету ещё? Мы с ней сегодня в шашки играем. У нас закон — каждую пятницу играть.

Ю р к а. И охота тебе каждую пятницу проигрывать!

О п ё н о к. Зато взаправду… Ух, ты! Откуда рубашка такая?

Ю р к а. Из-за границы.

О п ё н о к. Ух, ты! Мне бы… Обменяй, а?

Ю р к а. Не могу. Подарок. Один миллионер на память подкинул. (Танцует нечто современное.) Ну, и как?

О п ё н о к. Ноги есть, головы нету.

Ю р к а. Для того и изобрели, чтобы от головы отделаться.

О п ё н о к. Вот ещё… А ты про что стихи пишешь?

Ю р к а. Какие стихи?

О п ё н о к. Про любовь пишешь, про любовь! А никакой любви нету, я у бабки спрашивал!

Ю р к а. Ну, погоди…

О п ё н о к  скрывается, Ю р к а  выскакивает за ним в окно. Входит С т е п а н и д а. Села на стул, бессильно опустились руки. Телефонный звонок. Ещё и ещё звонок.

С т е п а н и д а (сняла трубку). Да… Да. Её нет… (Сидит, забыв положить трубку на место. Входит Ольга.)

О л ь г а. Добрый день.

С т е п а н и д а. Добрый…

О л ь г а. Ты чего одетая? Собралась куда?

С т е п а н и д а. Нет… Вернулась.

О л ь г а. Опять что-нибудь с сердцем? Я давно говорю — тебе пора уходить с работы. В твоём возрасте уже необходимо думать о себе.

С т е п а н и д а. Да, возраст… Может, и правда — пора.

О л ь г а. Погода мерзкая, не похоже, что август. А у нас в редакции гром. Литсотрудник сельхозотдела Эм Эн Котлов и замредактора Розочка Евстигнеева завели роман. Потрясающая, в общем, глупость. У обоих семьи. Пришла жена Котлова, била графины. Бегала по всем отделам, искала графины и била. Интеллигентная женщина, директор школы — и такой цирк. Удивительно пошло. Результат — два вакантных места. Меня уже вызывал редактор. Я сказала, что подумаю. Но он прав — таким историям в газете не место.

С т е п а н и д а. Виктор звонил.

О л ь г а. А-а…

С т е п а н и д а. Чего отвернулась?

О л ь г а. Звонил и звонил, ничего особенного.

С т е п а н и д а. Женились бы… Чего тянете? У нас жить не хотите — у Гринёва четыре комнаты.

О л ь г а. Ах, мама, какое это имеет значение — сколько комнат у родственников Виктора? Я в состоянии позаботиться о себе сама.

С т е п а н и д а. Не грех бы и о детях подумать.

О л ь г а. Какие дети, мама!

С т е п а н и д а. А такие, что детей в молодости заводят! Жизнь на взлёте передавать надо, пока и сила, и здоровье, и радость. Ты, миленькая, в ответе перед тем, кого родишь. Чего ёрзаешь, будто на ежа села? Не нравится? А мне не нравится, как живёшь. Толку не вижу.

О л ь г а. Как будто толк в том, чтобы люльку качать.

С т е п а н и д а. Смотри-ка, как вы люльки стали бояться… Ну, а если глянуть в себя, если по-честному? Ни разу не хотелось — без оглядки, без ордера на квартиру?

О л ь г а. Ну, мама…

С т е п а н и д а. Вот вошла ты сейчас — без мягкости, без доброты. На лице маска, да и тело — как в мундире, зажато. Не платьем, нет! Хоть в купальнике явись — всё равно мундир… Видела — давно, поняла — сейчас, когда ты про Розочку Евстигнееву говорила… Не говорила — перечёркивала! Оля, ведь твоя работа — люди, тебе понять нужно каждого, проникнуть в каждого, а как, чем ты их понимаешь?

О л ь г а. Да что ты сегодня?

С т е п а н и д а. Ты вошла, а я поняла, что я тебе не верю… А? Подойди сюда… Посмотри на меня… Ты — кто?

О л ь г а. Извини, мамочка, у меня дела.

Уходит. С т е п а н и д а  опять замирает на стуле, как будто в ней мгновенно прервалась жизнь. Входит Г р у ш а.

Г р у ш а. Ох, Степанидушка, прямо житья нет, опять спекулянткой обозвали. А всё почему? А всё потому, что в три обхвата. Ох, смерть моя!

С т е п а н и д а (в ней снова включилось внимание к другому). Проходи, Груша, подруженька. Садись, чайку попьём.

Г р у ш а. За тем и пришла. Сколько ни бьюсь, такого чая делать не научилась. Соскучилась по тебе, давненько не виделись, со вчерашнего дня. Как живёшь-можешь?

С т е п а н и д а. Квартиры в новом доме распределяли.

Г р у ш а. Сорочкиным-то дали? А то баба десять лет на заводе, семьищи целый батальон, а всё по баракам мается.

С т е п а н и д а. Из того барака всех переселили, в лом пойдёт.

Г р у ш а. Давно пора… Душисто пахнет. Ты молочного сахарку не варила? Люблю с ним чай вприхлебочку. (Молчит, вздыхает.) Уже знаешь, что ли?

С т е п а н и д а. О чём?

Г р у ш а. Не угадать тебя. То ли знаешь, то ли нет. То ли говорить, то ли промолчать?

С т е п а н и д а. Ты с вареньем попробуй. Сама варила, сама ягоду в лесу брала.

Г р у ш а. И когда успела? Вроде и работы у тебя сверх головы, а и за ягодой сбегала.

С т е п а н и д а. Пуще неволи охота. Пошли-ка утречком за грибами?

Г р у ш а (вдруг слезы брызнули). Ох, Степанида! Я бы мужиков этих — плетьми, плетьми!

С т е п а н и д а (улыбаясь). Не хорошо, подруга, не хорошо…

Г р у ш а. Пойдём за грибами, ладно, да ведь нагибаться не смогу, придётся на карачках ползать.

С т е п а н и д а. Зато рыжики-то, в сметане-то — самой себе спасибо скажешь!

Г р у ш а. Степушка… Прости ты меня за весть дурную… Грешен перед тобой Андриан. С другой любовь играет…

С т е п а н и д а. Да ну? И кого только ни приписывали моему Андриану… Пальцев не хватит, чтоб всех перечесть.

Г р у ш а. Правду я тебе сказала, Степанида. Чёрную правду. Вместе их видела.

С т е п а н и д а. Ну и я нынче не меньше как с десятком мужиков разговаривала, даже по нашему Бродвею под ручку ходила, а что из того?

Г р у ш а. Защищаешь?

С т е п а н и д а. И кого в виду имеешь, знаю. Стрелковой Анной звать, так? Андриаша мне о её жизни рассказывал… Который год в завкоме, мало ли с кем ему встречаться приходится. Ошиблась ты, подруга.

Г р у ш а. Ну, коли так… Дай бог, чтобы так. Вон ты королева какая!

С т е п а н и д а. Какая уж королева, если за пятьдесят…

Г р у ш а (прислушивается к звукам пианино из соседней комнаты). Наталья играет?

С т е п а н и д а. Она.

Г р у ш а. Хорошо живут?

С т е п а н и д а. Хорошо. Открыто.

Г р у ш а. Умыкнет она у тебя Константина в свою столицу.

С т е п а н и д а. Ничего, и в столице жить можно.

Г р у ш а. Мелодия какая чистая… Только ведь врёшь ты, Стёпа, врёшь, что он про Анну тебе рассказывал. От женской гордости врёшь…

С т е п а н и д а  прикрыла глаза. Высветляется комната А н н ы. А н н а  сидит, рассматривает продранные на коленях мальчишечьи штаны. Зашивает. Без стука входит С т е п а н и д а. Стоит, смотрит на  А н н у. А н н а  поднимает голову, медленно встает.

А н н а (растерянно). Здравствуйте…

С т е п а н и д а. Я — Пыжова.

А н н а. Знаю…

С т е п а н и д а. Член жилищной комиссии… Вы подавали заявление на квартиру.

А н н а. Заявление? Подавала… (Небольшое молчание.)

С т е п а н и д а. Штаны-то — сыну латаешь?

А н н а. Сыну…

С т е п а н и д а. Без мужа, значит, живёшь?

А н н а. Без мужа.

С т е п а н и д а. И сын — незаконнорожденный?

А н н а. Отчего же… Законный.

С т е п а н и д а. Не сошлись характером?

А н н а. К другой ушёл. (Недолгое молчание.)

С т е п а н и д а. Да, невеликовата комната… Сколько, говоришь, метров?

А н н а. Одиннадцать.

С т е п а н и д а. А положено девять на человека. А ты вдвоём?

А н н а. Мать ещё.

С т е п а н и д а. Значит, втроём. Алименты получаешь?

А н н а. Нет.

С т е п а н и д а. Отчего же?

А н н а. Сам не додумался, судиться — стыдно.

С т е п а н и д а. А зарабатываешь сколько?

А н н а. Семьдесят.

С т е п а н и д а. Масло-то часто покупаешь?

А н н а. Какое уж масло…

С т е п а н и д а. Ревела, небось, когда к другой подался?

А н н а. Ревела.

С т е п а н и д а. Не сладко?

А н н а. Хуже смерти… (Молчат.)

С т е п а н и д а. Отваливается штукатурочка. Отремонтировала бы.

А н н а. Месяц назад мазала. Не держится.

С т е п а н и д а. Окна на солнце?

А н н а. На север.

С т е п а н и д а. Без солнца — плохо… (Ходит по комнате, а сама всё Анну осматривает, будто невесту сыну выбирает.) Оттого, должно, и сырость, что без солнца. Что ж замуж не вышла?

А н н а. Не нашла, за кого. Сын… Да мать больная… На заводе работаешь да домой придёшь — вдвое больше гнёшься. Некогда невеститься. Да и страшно было — снова…

С т е п а н и д а. А теперь и страх прошёл?

А н н а. И теперь страшно… А что мне делать, Степанида Алексеевна? Живая я, и жить мне надо. Не век же одной, без солнца и ласки, нельзя же, чтобы только сырость в жизни… Казните меня, убейте меня — вот я, слова не скажу. Но если жить оставите — нет моей вины перед вами…

С т е п а н и д а. Ты, моя касаточка, хрен с редькой не путай, я по жилищному вопросу. Пришла, посмотрела — комнатёнка у тебя действительно дрянь… Ты смотри, вот она — Андрианова рубаха! А я дома обыскалась, да и только! Так, говоришь, один у тебя ребёнок?

А н н а. Один…

С т е п а н и д а. А пятна на лице? И второго, стало быть, ждёшь? Так я скажу — дадут квартиру. (Направляется к выходу. Входит Андриан. Молчаливая неподвижность. Степанида медленно уходит.)

Комната А н н ы  меркнет. С т е п а н и д а  и  Г р у ш а  у стола. Музыка из-за двери.

С т е п а н и д а. Наташенька, дочка, веселую сыграй, что-то сплясать охота.

Г р у ш а. Не отдать ли и моего Опёнка музыке учить? Всё-то он у вас под окнами отирается.

С т е п а н и д а. С Натальей поговори, она посоветует. Брось-ка, подруга, чай дуть. Давай чего поинтересней. (Входит Микола.)

М и к о л а (сразу приметил графинчик). А если бы я и дале в огороде копался? Ты чего, Степанида, перестала свёкра уважать? Здорово, кума.

Г р у ш а. Здравствуй, Микола. (За дверью грохот.)

М и к о л а. Похоже — внуки с работы посыпались.

Вкатывается К о н с т а н т и н — небольшой, кругленький, тащит обломок доски. Степенно входит Н и к о л а й. Пока Н и к о л а й  вынул расчёску и причесался, К о н с т а н т и н  успел обежать комнату, потрясти руку Г р у ш е  и опрокинуть стул.

К о н с т а н т и н. Веселье? Грандиозно!

Н и к о л а й. А ты чего от меня отворачиваешься, дед?

М и к о л а. Не велико начальство.

Н и к о л а й. А не все сразу.

М и к о л а (на обломок доски). Что за образина?

К о н с т а н т и н. Это не образина, дед! Это факт!

М и к о л а. И какой только, Котька, ты дряни домой не носишь!

К о н с т а н т и н. Для впечатления, с депутатом говорить буду.

М и к о л а. Никакого матери покою! Если она депутат, так из неё жилы тянуть? Домашнее положение тоже нельзя использовать!

С т е п а н и д а. Пусть их, батя.

М и к о л а. Пусть, пусть… Пусть он лучше к отцу, если по строительному делу, а у нас тут своё… (Берётся за графинчик.)

К о н с т а н т и н. Умница ты, дед! Именно к отцу!

Н и к о л а й. А мне, дед? За твоё здоровье? И за твоё здоровье нельзя? Олька, он со мной не разговаривает!

О л ь г а (в дверях). Пережить, конечно, трудно.

М и к о л а. Пей, кума, раз дают.

Г р у ш а. Это можно.

М и к о л а. Закусывай.

Г р у ш а. Этого нельзя. Веришь ли, Микола, на одной воде сижу.

М и к о л а. Ну?!

Г р у ш а. От простой картошки, как опара, вздымаюсь. Дверь в сарай сломала — не пролезаю. Всю мою жизнь бедствие такое! По этому самому и хожу в уборщицах. Нельзя мне с этакой комплекцией на другой работе, скажут — ворую…

Н и к о л а й. Ну, хоть закусочки дай, дед…

М и к о л а. Ты, Николка, ко мне не подъезжай. Сказано — не разговариваю. Я ведь на серьёзе, друг ситный!

Н и к о л а й. Да не опаздывал я! Насочинял твой Чугунов. Я за две минуты пришёл.

М и к о л а. На работу за две минуты?.. Это тебе что — на поезд, что ли? А приготовиться когда? А узнать, как печь в прошлую смену дышала? За две минуты всё это успеть хочешь?

Н и к о л а й. Ну, не буду больше — сказал же…

М и к о л а. А поинтересовался, за сколько Чугунов приходит? За полчаса придёт, так считает, что опоздал. Потому и мастер, что души не жалеет.

С т е п а н и д а. С песочком его, батя, с песочком…

К о н с т а н т и н. Нет, как играет, а? Наташка-то… И как я на ней женился? Потрясающе!

С т е п а н и д а. А смотрите, каких я сынов родила… Хороши?

Г р у ш а. А девку чего обижаешь?

С т е п а н и д а. Так бы и девка ничего, да умна больно. Не к добру.

О л ь г а. Ну и крепок в тебе старый уклад, мама. Сама женщина, а равенства никак не оценишь.

С т е п а н и д а. А я что говорю? Умна!

Г р у ш а. Расцвела как, Стёпушка, глаза блестят… Ну, и слава богу!

С т е п а н и д а. А ты что молчишь, батя? Хоть раз скажи, какова была жена у твоего сына!

М и к о л а (подошёл к Степаниде, поклонился по-старому). Спасибо, Степанида… И за сына, и за внуков. И за верную жизнь твою… Низкий поклон! (Входит Андриан, стоит в дверях.)

С т е п а н и д а (заметила мужа). Вина!

М и к о л а. Андрияшка, дуй штрафную!

А н д р и а н. Я, это… Я всегда отца слушался!

К о н с т а н т и н. Батя, иди-ка сюда… Выпей одну и хватит, разговор у меня.

А н д р и а н. Хватит так хватит… Разговаривай.

К о н с т а н т и н (подаёт доску). Это что?

А н д р и а н. Ну… Труха, пожалуй.

К о н с т а н т и н. Это — потолок! В городской библиотеке! В которой ты десять лет к политинформациям готовишься!

М и к о л а. Котька, паршивец, чуть наливку не опрокинул!

А н д р и а н. Займёмся твоей библиотекой, дай срок…

О л ь г а. Дед, ты опять на мой стол сел?

М и к о л а. Пардоню… (Телефонный звонок.)

О л ь г а. Слушаю. Да, квартира Пыжовых. К примеру, Ольга Пыжова. Да, в газете… Кого плохо воспитываю? Так… Так… Понятно. Говорю — понятно. Разберёмся, товарищ. До свидания.

С т е п а н и д а. Юрка? О нём?

О л ь г а. О ком же ещё? Задержали дружинники, всего лишь. Пришёл на комсомольское собрание в какой-то допотопной рубахе.

Н и к о л а й. У деда спёр…

М и к о л а. Без спросу?

Г р у ш а. Прут всегда без спросу, кум.

О л ь г а. Только забыли историю с баней…

Г р у ш а. А что это я про баню пропустила?

К о н с т а н т и н. Как же вы так от жизни отстаёте, тётя Груша?

Н и к о л а й. Висело на бане объявление: работает с семи утра до восьми вечера. Юрка заказал в мастерской другое — за стеклом, золотом блестит, буквы, как на параде — самое шикарное объявление в городе. Утром — хохот, тётки с тазами и дядьки с вениками за бока держатся: на объявлении золотом — не работает с семи утра до восьми вечера…

М и к о л а. А что? Смех — он душу очищает.

О л ь г а. Пыжовский юмор! Про нас уже по всему городу анекдоты!

М и к о л а. А не жаль. Ты другое во внимание возьми: закрыли-таки баньку на ремонт.

О л ь г а. А теперь — рубаха! На комсомольское собрание в красной рубахе… Непостижимо! Дед, ты опять на моём столе?

С т е п а н и д а. Ну, и рубаха, ну, и что?

О л ь г а. А хотя бы то, что ему нужна характеристика в институт. И вообще незачем действовать людям на нервы!

К о н с т а н т и н. Нет, как играет, а? (Уходит к себе.)

А н д р и а н. Институт — это она верно…

М и к о л а. Верно… А чего верно? Стишки-то писать? Или что все в разные стороны — это верно?

Г р у ш а. Ну, соседи дорогие, спасибо за хлеб-соль, ко мне в гости пожалуйте… Не забудь завтра за грибами-то, постучу тебе, Степанида. (Уходит.)

О л ь г а. По тебе, дед, так вовсе учиться не надо?

М и к о л а. А это смотря чему учиться. Да и зачем смотря. Литературный институт им понадобился, стишки-рассказики… (Сердито уходит.)

Н и к о л а й. Подожди, дед… А если у него талант? (Спешит за Миколой.)

О л ь г а. Не семья — академия проблем! (Скрывается.)

Молчание. С т е п а н и д а начинает собирать чемодан.

А н д р и а н (тихо). Что делаешь, Стеша?

С т е п а н и д а. В дорогу собираю.

А н д р и а н. Юрку?

С т е п а н и д а. Тебя.

А н д р и а н. Стеша…

С т е п а н и д а. Молчи, Андриаша, не надо.

А н д р и а н. Стеша… Но я это — не собираюсь никуда…

С т е п а н и д а. Значит, решил с нами остаться?

А н д р и а н. С вами, Стеша.

С т е п а н и д а. Ей сказал?

А н д р и а н. Сказал.

С т е п а н и д а. Ничего бабу выбрал. Телом хороша, глаза чистые. Характеру не моего, но коль тебе больше пятидесяти, ей такой характер не нужен…

А н д р и а н. Казни, твоё право. Так быть должно — тебя страдать заставил, теперь мой черёд.

С т е п а н и д а. Полюбил её?

А н д р и а н. Стеша… Не надо. Нельзя… У тебя прощения просить должен — прошу. Но слов этих — не надо. От них жизнь напрочь ломается.

С т е п а н и д а. Сейчас я судья тебе, и ты ответь мне по правде. Я решить должна. Я справедливо должна решить.

А н д р и а н. Стеша… Что ты хочешь решить?

С т е п а н и д а. Ты полюбил её?

А н д р и а н. Это… Полюбил.

С т е п а н и д а. И бросил?

А н д р и а н. Бросил…

С т е п а н и д а (с укором). Как же ты так, Андриаша?

А н д р и а н. Стеша… Что же ты делаешь, Стеша?

С т е п а н и д а. Состарилась я. Детей рожать не могу. Вот-вот бабушкой стану… А с ней у тебя дети будут. Чего же тут — если окончилась моя жизнь…

А н д р и а н. Не могу… Не хочу об этом! Перестань, Стеша!

С т е п а н и д а. Разве это я… Это жизнь требует жизни. И другое понять можно — трудно тебе со мной. Слабым не дозволяла быть. Долго держался, устал… Сильным быть устал, Андриан. С ней тебе проще. Теплу обрадовался человек, заботе, благодарен тебе… Да только даёшь-то ты ей то, что каждый должен иметь. А потом? Когда в ней проснется уважение к себе? Нет, Андриаша, не укрыться тебе в тихой заводи…

А н д р и а н. Стеша, там это — кончено всё!

С т е п а н и д а. Кончено… А сказала она, что ребёнка ждёт?

А н д р и а н. Она?..

С т е п а н и д а. Не сказала, значит. Не цеплялась за тебя. С достоинством… (Андриан бросается к двери, останавливается.) Иди, иди…. (Тоном приказа.) Иди!

А н д р и а н (шагнул к двери, остановился). Нет, Стеша. Нет… Дом мой здесь… Всё здесь… Нет.

С т е п а н и д а. Там любовь твоя… там ребёнок родится — его воспитать надо… сына твоего…

А н д р и а н. Нет. Решил. Всё.

С т е п а н и д а. Ох, Андриан… Плохое делаешь, Андриан… Простого понять не можешь… Не может мне быть жизни. Её любишь, не меня… Никогда не просила, но сейчас прошу — иди к ней!

А н д р и а н. Нет…

С т е п а н и д а. Думаешь — благородно поступил… Зло ты поступил, Андриан!

А н д р и а н. Не могу иначе, Стеша… (Уходит.)

С т е п а н и д а. Вот и всё. Вот и всё… (Садится в кресло. В окне появляется Юрка, перелезает.)

Ю р к а. Лисе её же шкура приносит несчастье. Маяковскому можно было жёлтую носить, а мне красную не дают. (Снимает дедову рубаху, бережно складывает, прячет в сундук.) И-го-го, поёт лошадка… (Входит Микола с птичьей клеткой.) Это я так, дедушка. Хотел поудобнее поставить. (Дед молчит.) Пыль вот тут вытер… (Дед молчит.) Я вот смотрю — красивый сундук… Раньше сундуки были, теперь гардеробы. А какая разница? Тот же сундук, только на попа поставлен… (Дед открывает клетку, выпускает птиц.) Дед, ты зачем птиц выпускаешь?

М и к о л а (не стерпел). А на кой ляд мне теперь птицы?

Ю р к а. Вернулась, на наличнике сидит…

М и к о л а. На кой ляд, говорю, мне теперь птицы, когда последний внук изменником оказался?

Ю р к а. Угу. Обезьяны сидели по четыре человека в ряд.

М и к о л а. А я говорю — изменник! И отцову, и дедову делу изменник! В институт, стишкам учиться! Я всю жизнь на заводе провел, и отец твой всю жизнь на заводе, и ты… и забыть у тебя об этом права нет!

Ю р к а. Да подожди, дед…

М и к о л а. А я говорю — нету у тебя права! И ты мне перечить не смей, ибо ты против меня сморчок! Или и тебя, как Ольку, в начальники потянуло? Так у нас их и так с лишком, где одному управиться — десять мудруют и концов не найдут. Чего молчишь?

Ю р к а. Ругайся, ругайся, я слушаю.

М и к о л а. А ты мне зубы не скаль, не больно весело. Понимать должен, что такими, как твой отец, все делается. И ты сменой должен стать, как отец твой мне сменой стал. Мы — как земля. Мы навечно. Мы всех держим. Мы, друг ситный…

Ю р к а. По-своему ты судишь, дед.

М и к о л а. Всяк по-своему судит, везде правда есть. И разницы всего — там правды поболе, тут помене. И то, что для души, ремеслом не делай, оставляй для праздника. А к ученью тянет — дома учись, чем по вечерам за девками шастать!

Ю р к а. Ты не больно, дед…

М и к о л а. Я те дам не больно!

О п ё н о к (в окне). Дедусь, а дедусь! (Кактус упал.) Ух, ты! Опять шмякнулся! Дедусь, а он не едет, я его уговорил, он дома остаётся! (Скрылся.)

М и к о л а. Чего такое?.. Опята всякие… На наличник, говоришь, уселась? Точно, ягода-малина, сидит… (Торопливо уходит, подставляет снаружи лестницу, лезет за птицей. Юрка включает транзистор.)

М и к о л а (в окно). Однако же, когда я на верхотуре, ты эту машину не включай. Я человек старообычный, моя мышца такого не выносит… (В транзисторе говор последних известий.) Оно, конечно, можно и за девками, потому как дело молодое… (Джаз.) Юрко, а Юрко! Ты в сам-деле не едешь? (Снова речь.) Пока говорят — нормально, а вот как зоопарк этот — так жуть по коже… Ну-ко, милочка, ну, красавица, иди-ка, иди сюда… Ага, далась, голос мой признала. А може — лысину, лысина у меня приметная… (Джаз. Дед спускается.)

Ю р к а. Рубашку — нельзя. Джаз — можно… Это почему же мне дедову рубаху надеть нельзя?.. (Входит Микола.)

М и к о л а. Ты чего, Юраш? Ты чего, внучек?

Ю р к а. Вышел сейчас… Леса, небо… В груди сжало. Уеду — потеряю. Другим стану, другое любить буду. А я хочу это любить… Дед… Ох, как душу тянет что-то…

М и к о л а. Ничего, Юраш, ничего. Это значит — душа живая.

Ю р к а. Дед, пошли в разбойники?

М и к о л а. В разбойники-то? Так ведь, ягода-малина, кроме самих себя, пугать некого. Ишь, запела… Слышь, Юраш? Поёт!

Ю р к а. Ей что — в клетке больше нравится?

М и к о л а. Может, и больше, нам то не ведомо.

Ю р к а. Спой песню, дед…

М и к о л а. Это можно. Какую тебе?

Ю р к а. Русскую, дед…

М и к о л а (покашлял, помолчал, плечи выпрямил).

    Эх, дубинушка, ухнем…
    Эх, зелёная, сама пойдёт,
    Сама пойдёт…

Стой-ко… Мы тут бушуем, а мать в кресле отдыхает.

Ю р к а. Мать? (Подходит к креслу.) Мама… Мама, ты спишь? Дед!..

М и к о л а. Что? Что, Юраша?

Ю р к а. Дед!..

М и к о л а. Ну, ну… Стёпушка… Степанида! Господи боже, померла…

З а н а в е с

После смерти Степаниды прошло несколько месяцев. Те же вещи стоят в комнате, но что-то неуловимо изменилось. Будто оголилось всё, лишилось теплоты — вещи, если и не умерли, то замкнулись в себе.

В комнате Ю р к а. Входит М и к о л а  с маленьким деревянным корытцем — рубит капусту.

Ю р к а. Дед… По-другому у нас стало, чувствуешь?

М и к о л а. А как же, Юраш… Человек из жизни ушёл. Пустота, значит, на том месте, где этот человек был. То светило солнышко, а то солнышко погасло. Не сразу пустоту задвинешь да согреешь.

Ю р к а. Дед… Мать необыкновенная была, правда?

М и к о л а. Какой нужно быть, такой и была. Я вот гляжу — мелкий встречается народ. Даже непонятно. Зачем, думаю, ты себя не ценишь? Зачем юлишь? Или пузо вперёд, нос кверху — зачем? Обидно. Человек цвести должен. Красотой своей на радость людям открываться. Вот мать и была такой — до последней минуты цвела. Красиво жила Степанида.

Ю р к а. Три месяца прошло… А кажется — уехала и вот-вот вернётся. Вернётся, и всё.

М и к о л а. Живой она среди нас осталась.

Ю р к а. Вещи по-другому смотрят… А вещи могут страдать, дед?

М и к о л а. А как же. К другому вот только на руки не прыгают. Как котята, точно. А от кого — хвост подожмут и глаз в сторону — не поправился, значит. Вот и выходит — и любить могут, и страдать тоже. (Входит Андриан с мешком капусты.)

А н д р и а н (сваливает мешок на пол). Капусты уродилось нынче — беда, девать некуда. Юрка, там еще мешок, втащи поди. (Юрка уходит.)

М и к о л а (сел, было, на Ольгин стол, но передумал, устроился, перевернув стул набок). Кабы не дождь, во дворе бы рубить можно. Из кухни-то Наташка совсем выгнала — капусты видеть не может. Поперечный, должно, будет малый!

А н д р и а н. Может, и девка, кто знает.

М и к о л а. Может, конечно. А на поверку всё одно — ты, Андриашка, в деды переходишь.

А н д р и а н. Да мне не к спеху…

М и к о л а. Либо бороду отпустить? Как по нонешней моде — прадедам борода положена? Эх, жаль, Степанида внуков не дождалась — уж мы бы это событие с ней отпраздновали! (Возвращается Юрка.)

Ю р к а. Хрустит… А, дед? По-твоему, как капуста хрустит?

М и к о л а. А снежно, с морозцем…

Ю р к а. И морозцу градусов пять…

М и к о л а. Пять мало. В хорошей капусте к десяти должно быть.

А н д р и а н. Чего-то ребята стали поздно приходить. Будто в гостиницу на ночёвку являются.

М и к о л а. Не греет, видать.

А н д р и а н. Дом не раззорился бы…

М и к о л а. Дом любовью держится… (Входит Ольга.)

О л ь г а. Приветствую… Как капуста — всю убрали?

А н д р и а н. Последнюю срезал, а закладывать не во что.

О л ь г а. В хозяйственный кадушки привезли. Юрка, сбегай, купи. Сдачу вернёшь, а то у тебя привычка всю улицу мороженым кормить, мальчишек попрошайничать приучаешь. Матери такое не понравилось бы… Обед скоро?

А н д р и а н. Сейчас, дочка, соберём…

О л ь г а. Кроме тебя, этим заняться некому? Опять Наталья пыль не вытерла…

М и к о л а. Делов-то… Возьми да вытри.

О л ь г а. Кажется, это её обязанность. На мне магазины и стирка. В нормальной семье каждый должен выполнять то, что ему поручено. Юрий, ты почему не пошёл в клуб? У брата лекция, а тебе безразлично.

М и к о л а. А мы с Юркой её, лекцию то есть, наизусть запомнили. Николай дюже перед зеркалом старался.

О л ь г а. Зачем так мелко рубишь, дед? Мать крупную капусту любила.

Ю р к а. Мелкую…

О л ь г а. А я сказала — крупную.

Ю р к а (яростно). Мелкую!..

А н д р и а н. Вы чего, вы чего? Это — по-тихому нельзя?

М и к о л а. Юраш… Подь сюда. Слушай сказочку. Жил-был царь-дурак. И был у него министр — ещё дурее. Послал раз царь министра дрова колоть. Наколи, говорит, столько, чтоб доверху было. Пошёл министр. День его нет, два его нет, год его нет. А как второму году минуть, является. Вели, говорит, царь, казнить. Все леса на дрова перевёл, а доверху одного аршина не дотянул. А как ты колол, — спрашивает царь, — крупно? Крупно, батюшка-царь. Ну и дурак, говорит царь, мельче-то — больше будет!

О л ь г а. Филиал дома народного творчества… А почему света нет? Дед, ты заплатил за электричество?

А н д р и а н. Вечер и при свечах посидим…

О л ь г а. Дождались, пока отключат? А при матери всегда было вперёд заплачено. (Наташа вносит обед.) Опять котлеты?

Н а т а ш а. Биточки.

О л ь г а. Изобретательно.

А н д р и а н. А может, подождём, пока все придут?

О л ь г а. В нашем доме обедают в семь. Я не думаю, что после смерти матери нужно нарушать это правило.

Ю р к а. Не смей больше говорить о матери! Не смей о ней говорить!..

А н д р и а н. Ребята… Давай за стол, давай…

Молча садятся за стол.

О л ь г а. Тебе не кажется, папа, что прежде, чем выйти замуж, нужно научиться хотя бы жарить котлеты?

Н а т а ш а, заплакав, кинулась в свою комнату.

М и к о л а. Эк тебя… Похвалила бы лучше, чем этак в лоб. Глядишь, и легче бы пошло.

О л ь г а. Папа, котлеты плохие?

А н д р и а н. Ну, плохие…

О л ь г а. Так почему же я должна говорить, что они хорошие? (Уходит.)

М и к о л а. А ты куда?

Ю р к а. Уполномочен купить бочку… (Уходит.)

М и к о л а. Пообедали…

А н д р и а н. Каждый день что-нибудь…

М и к о л а. Видать, в Степаниде дело было. Умела, к каждому подход знала… А теперь вразнобой пошло. Человека нет, которому бы охотой подчиниться можно.

А н д р и а н. Батя… Мне бы об одном деле сказать тебе. Может, в самый раз сейчас… Или потом… Ладно, в другой раз… (Торопливо ушёл.)

М и к о л а. Разбежались… Спринтеры! Наташа… Поди сюда, дочка. (Наташа выходит.) Посиди… А то чего в комнате одной… Ну, чего молчишь?

Н а т а ш а. Боюсь…

М и к о л а. Меня? Ольки?

Н а т а ш а. Нет… Другого.

М и к о л а. Ага… Понятно. Степанида по первому разу тоже опасалась. Так что это явление обычное и вполне даже благополучное. Всё, дочка, как по-писаному будет.

Н а т а ш а. Дедушка… Я очень вам не нравлюсь?

М и к о л а. Эко… Хватила! Коли бы не нравилась, разве бы так с тобой говорили? Да и не заведено у нас такого — другого хаять. Константин по любви женился, ты по любви замуж вышла — какой может быть разговор?

Н а т а ш а. Не умею я… У нас дома по-другому было.

М и к о л а. Не умеешь — научишься. Главное — не робей. А ещё того главнее — повеселее смотри. Ты поначалу-то на крыльях летала, музыка да песни… А теперь что же?

Н а т а ш а. Как же, дедушка Микола? Траур ведь…

М и к о л а. Мы не так понимаем, девушка. Хороший человек — в памяти остается. Боль в душе — пострадай, поплачь. Отпустила боль — живи свободно, улыбайся, радуйся…

Н а т а ш а. Мамочку жалко… Степаниду Алексеевну… Как вспомню… За гробом чуть не весь город шёл… На заводе гудки гудели — будто государственного человека провожали…

М и к о л а. Это ты верно. Она с душой ко всем… Любили её. Ну, ну… По два раза на вечер плакать — не много ли? Мне правнук весёлый нужен. Иди-ка, сыграй чего. По душе чего-нибудь.

Н а т а ш а  уходит к себе. Входит  К о н с т а н т и н.

К о н с т а н т и н. Дед… Чего у нас?

М и к о л а. Тише…

К о н с т а н т и н. Играет, а? И как я на ней женился? А, дед?

М и к о л а. Жениться — не велик стих. С работы мимо цветочного ларька ходишь? Ходишь. Мог бы сообразить.

К о н с т а н т и н. Верно, дед! Дед, ты — ни слова! Я — сейчас! (Кидается к двери, едва не сбивая с ног входящую Грушу.) Миль пардон, мадам!.. (Скрылся.)

Г р у ш а. Тю, миномётный… Чуть ношу не выронила! Хозяйка-то дома?

М и к о л а. Сейчас, кума… (Идёт к двери.) Ольга!

Г р у ш а. А вы чего в темноте, соседи? Али отрезали? Сердитый дядя тут порядок сегодня наводил. Видать, с женой не ладит.

М и к о л а. Бывает, и с похмелья серчают, и по другим причинам. (Пропустив Ольгу, выходит.)

Г р у ш а. Вот… Настирала вам, накрахмалила, выгладила. Всё, как Стеша, покойница, любила.

О л ь г а. Спасибо. Положите на стул. Сколько я вам должна?

Г р у ш а. Ты что, девка? За деньги я, что ли?

О л ь г а. Нет, как же… Вы труд вложили. Всякий труд оплачиваться должен. Возьмите.

Г р у ш а. Стёпушка подруга мне была задушевная… Упокой, господи, её душу.

О л ь г а. Между прочим, мать партийная была, а вы молитесь.

Г р у ш а. Не молюсь я, девушка… Тоскую.

О л ь г а. Я, наверно, мало вам… Вот, пожалуйста. Столько хватит?

Г р у ш а. Ну, чего ты, чего ты в меня этими бумажками тычешь?..

О л ь г а. Ну, если вы так решительно отказываетесь…

Г р у ш а. Не по-ладному у тебя получилось…

О л ь г а. Напрасно вы, тётя Груша, обижаетесь. Я хотела как лучше.

Г р у ш а. Ох, девушка… И сделать добро, и принять добро — уметь надо. А то жизнь-то голая будет.

О л ь г а. Ну, хорошо, хорошо, тётя Груша. Там в коридоре узел — я всё грязное приготовила. Только, пожалуйста, простыни крахмальте не так туго.

Г р у ш а. Экая ты… Да нет уж… Управляйтесь сами. (Ушла.)

О л ь г а. И деньги — не так, и без денег — не так. Теперь и это на меня. (Раскладывает бельё. Входит Юрка.) Ну, купил?

Ю р к а. Купил.

О л ь г а. Большая?

Ю р к а. Двухместная. Мне надоела эта прачечная.

О л ь г а. Что это значит?.. Дед! Пойди сюда! (Появляется Микола.) Объясни, пожалуйста, что это такое.

М и к о л а. Палатка, что ль…

Ю р к а. Мы с дедом решили спать в саду. Верно, дед?

М и к о л а. Ась? Верно, конечно. Воздух там… Только вот радикулит, правда…

О л ь г а. Это всё, что ты можешь сказать по этому поводу?

М и к о л а. Не шуми, внучка. Охота ему в саду, пусть будет в саду. Эка беда. Ты, Юраш, сенца у Груши попроси, подстели потолще.

Ю р к а (Ольге). А ты говоришь! Дед — он понимает! (Уходит.)

О л ь г а. Вместо того, чтобы потребовать порядка, вы все ему потакаете. Такие вещи добром не кончаются.

М и к о л а. Порядок-то у тебя больно куцый. На кухне такой порядок хорош, а человеку в нём скушно.

О л ь г а. Довольно странно ты рассуждаешь, дед. Если вместо партийной дисциплины всем позволить жить в палатках…

М и к о л а. Да на здоровье! Пусть дышит, как нравится. Кому от этого плохо?

О л ь г а. Если каждый начнёт жить, как ему нравится…

Входит  Н и к о л а й.

Ну, как у тебя? Почему так рано? Лекция состоялась?

Н и к о л а й. Не совсем.

О л ь г а. А точнее?

Н и к о л а й. А точнее — пришёл один человек. Старушка, такой симпатичный мухоморчик.

О л ь г а. Тебе, кажется, смешно? Объявление написано?

Н и к о л а й. Написано.

О л ь г а. Вход свободный — сказали?

Н и к о л а й. Сказали.

О л ь г а. После лекции кино — знали?

Н и к о л а й. Знали.

О л ь г а. Чего ещё людям надо, удивляюсь! Открыли совершенно новый клуб… Вот что получается, Микола Степаныч, когда дело пускается на самотёк!.. В профкоме был?

Н и к о л а й. Зачем?

О л ь г а. К примеру, затем, чтобы обязать! Такой интересный материал, безобразие…

Н и к о л а й. Олька, а зачем эта лекция? Разве люди не знают, что хорошо и что плохо?

О л ь г а. Ну, когда ты философствуешь, я затыкаю уши. Твоя задача не в том, чтобы сообщить людям этическую новость, а в том, чтобы активизировать положительное начало.

М и к о л а. Активизировать… положительное начало… По-русски уж и не говорят… Куда ты его сманиваешь? Зачем?

О л ь г а. Ну, не век же ему в сталеварах, дед!

М и к о л а. Вона чего…

О л ь г а. Человек расти должен, проявлять свои способности… Пусть пока на общественных началах, покажет себя, привыкнет с людьми дело иметь. А там посмотрим. Для начала можно инструктором в аппарат комсомола. Кадры из рабочих всегда нужны.

М и к о л а. Тебе кадры из рабочих нужны? Галочка нужна?.. Ты человеку жизнь не ломай! По призванию человек должен жить, а не по выгоде. Кадры из рабочих… Все мы рабочие! Счастье — своё дело делать. Бабе изменить — и то жизнь кривится, а делу изменишь — всю жизнь сломаешь, всё не во вкус будет! И ты это прекрати!

О л ь г а. Ну, я знаю, что делаю.

М и к о л а. Знаешь, говоришь? А как там человеку на новом месте будет, лучше или хуже — ты знаешь? И месту как от того человека будет, — чтоб не запаршивело место от твоих перестановок… Об этом подумала?

О л ь г а. Не один ты умный, дед. И нечего заранее Кольку хаять, не боги горшки обжигают, научится. Твой друг Григорий Борисович подручным у тебя был, а сейчас? И другим дорога не заказана. Юрка в Литературный институт пойдёт, писателем станет. Константин инженер, я в газете пока, а Кольку со временем на партийную работу выдвинут… Вот это семья!

М и к о л а. Ни меня, ни отца ты, понятно, за власть не считаешь…

О л ь г а. А вот проявите активность…

М и к о л а. А у мартена стоять Наташку пошлём… Ты, Колька, моё мнение слышал?

Н и к о л а й. Слышал…

М и к о л а. Вот и гляди… (Ушёл.)

Н и к о л а й. А он прав, а?

О л ь г а. Смотри, я тебя не неволю. Только дружки твои институты пооканчивали, кто инженер, кто врач… Когда встречаешься — не обидно?

Н и к о л а й. Когда как… Смотрят с сожалением. Ну, как тебе сказать? Как на неинтересного человека смотрят. Или как на неудачника. Заедает, конечно. Раз поговорили — внушил, теперь на другую сторону переходит. Но сам понимаю — кулак не доказательство…

О л ь г а. Я тебе говорю, как действовать нужно. Сейчас на другую сторону переходит, а то будет с другой стороны к тебе бежать…

Н и к о л а й. Не знаю…

О л ь г а. Пока ты ничего не теряешь. Я же не предлагаю тебе с работы уходить. Не понравится — твоё дело. А если во вкус войдёшь… Ну, тогда и поговорим.

Н и к о л а й. Оля, давай к матери на кладбище сходим, цветов отнесём.

О л ь г а. Ну… Можно и сходить… А она не любила меня, Колька.

Н и к о л а й. Мать не любила?..

О л ь г а. Все вы стихийные — дед, Юрка, отец… Да и ты с Константином… Думаешь, в тебе этого нет? Пыжовщины этой самой? Просто она в тебе случая ждёт, только и всего. Но это обречено — ваша стихийность. Что из того, что Юрка надел красную рубаху или устроил из бани посмешище для всего города? Нет, современно другое. Дисциплина, подчинение необходимости… Я это рано почувствовала — время.

Н и к о л а й. А мать тут при чём?

О л ь г а. Надо по-другому, если хочешь что-то значить. Не выходить из рамок… Мать не признавала этого. Она презирала меня. Она даже умерла — как Юрка надевает красную рубаху!..

Н и к о л а й. Что с тобой? У тебя руки дрожат…

О л ь г а. Коля… Через десять лет я буду первым человеком в городе. Клянусь…

Н и к о л а й. Ты так этого хочешь?

О л ь г а. Хотеть? Я — буду!

Н и к о л а й. Ну, если тебе так нужно…

О л ь г а. Мне? Почему мне? Это нужно другим! Таким, как ты, в первую очередь!

Н и к о л а й. Ты знаешь, что нужно другим?

О л ь г а. У меня бы не стали по полгода кинотеатр ремонтировать, если дела на неделю. Водопровод проводили — дорога второе лето разворочена… Либеральничает ваш Григорий Борисович! И таких номеров, как сегодня с тобой, не будет, у меня не почирикаешь…

Н и к о л а й. Дед ведь тоже дело говорит.

О л ь г а. Дед… Устарел он давно, твой дед! (Входит Виктор.)

Н и к о л а й. А, Виктор… Слушай, тебе нужна лекция о моральном облике?

В и к т о р. Я помню, после одной такой лекции мне захотелось снять фуражку с постового милиционера. Пять минут мне казалось, что это ни с чем не сравнимое удовольствие… Привет!

О л ь г а. Здравствуй.

В и к т о р. К сожалению, совершенно не изученный вопрос: влияние лекций на мелкое хулиганство. А с чего тебя заинтриговала эта проблема? А, забыл — у тебя общественная нагрузка. Будешь произносить слова и когда-нибудь тебе за это начнут начислять зарплату. Я лично завидую тем, у кого есть возможность молчать.

О л ь г а. Твой очередной афоризм?

В и к т о р. Ответственность произносящего слово… Эта ответственность давит меня постоянно, как атмосферный столб. Газета оценивает сравнение?

О л ь г а. Да. Как весьма посредственное.

В и к т о р. Только, потому, что за словом ты не увидела крика души. Я пришёл рассказать вам одну историю. У нас в школе шквал лекций о любви. Шестнадцатилетняя девочка рассказывает перед классом, как надо любить, с большими цитатами из классической литературы. В присутствии меня и директора школы Марии Кирилловны. Я говорю: «Мария Кирилловна, мне кажется, что классу интереснее услышать на эту тему живой рассказ. Вы расскажите о том, как любили вы, а я расскажу о том, как люблю я…»

О л ь г а. Что?..

В и к т о р. Именно это она и сказала. И даже выскочила из класса.

О л ь г а. И ты… И что ты?

В и к т о р. А я сказал им, что моя любовь началась в пятом классе. Они встретили это с большим одобрением…

О л ь г а. Представляю!

Н и к о л а й. Ребята, меня, кажется, дед зовёт…

В и к т о р. Ну, куда, куда? У нас теоретический разговор… Я сказал им, что после этого прошло чуть не двадцать лет, а мы не женаты. «Почему?» — робко спросил кто-то. «Вы живёте в разных городах?» — спросил другой. — «Нет, мы живём в одном городе, — сказал я, — и можем видеть друг друга каждый день. Наши семьи не враждуют, жилплощадь есть, третьи лица не вмешиваются в наши отношения, но…» — «Так почему же?» — воскликнули они. — «Я не знаю, почему, — сказал я, — но так есть, и это тоже любовь, и не пугайтесь, когда ваша любовь не будет такой, как в кино». Они сидели сосредоточенные. Они думали. «А знаете, почему Мария Кирилловна рассердилась и ушла? — спросили они. — Потому что её оставил муж, он ушёл к другой…»

О л ь г а. Её муж работал у нас в редакции.

В и к т о р. А это верно, что она била у вас графины?

О л ь г а. Верно.

В и к т о р. Ребята знали и об этом… А она выступала перед ними с беседами о достоинстве женщины. И я понял, что все её лекции на темы морали были мелкой местью сопернице, и я понял, что, по сути дела, эти лекции аморальны…

О л ь г а. Частный случай. Та же Мария Кирилловна пыталась объяснить твоим ученикам совершенно правильные общие положения.

В и к т о р. Всё дело в том, что эти положения статичны. Поэтому они рассыпаются при первом столкновении с жизнью. Мы совершаем преступление, когда учим человека схеме. Его надо учить другому. Его надо учить мыслить.

О л ь г а. Однако существуют проверенные и установленные обществом нормы поведения. Не знаю, как где, но в нашей семье их не нарушают.

Н и к о л а й. А что теперь с теми, которые у вас работали? Розочка и Эм Эн Котлов, так?

О л ь г а. Они у нас больше не работают.

В и к т о р. Они ушли добровольно?

О л ь г а. Разумеется. Им было предложено сохранить свои семьи, но они подали заявления об увольнении. Говорят, они сейчас работают на строительстве.

В и к т о р. В многотиражке?

О л ь г а. Нет. Каменщиками.

В и к т о р. А ты знаешь — я их уважаю.

О л ь г а. Ты всегда искал романтизм не там, где он есть..

В и к т о р. Слушай… Так это на них ты получила повышение?

О л ь г а. Ну, знаешь!.. (Стремительно ушла.)

Н и к о л а й. Зачем ты её дразнишь? Опять месяц не будете разговаривать.

В и к т о р. Месяц не разговаривать — не страшно. Страшно, когда человек не больше, чем семьдесят килограммов коллоида.

Н и к о л а й. А вот я сопротивляться не умею. Говорят — делаю, просят — иду. В детстве, знаешь, на что меня уговорили? Ларёк грабить. Хорошо — атамана в тот вечер за двойку выпороли и дома заперли… Всё Олька. Нужны кадры из рабочих. Нужно — пошёл. Думал, если у мартена справлялся, то уж тут-то…

В и к т о р. А ты не бойся, ты пробуй. И так, и этак… Потом сам увидишь, что нужнее.

Появляется К о н с т а н т и н  с охапкой цветов.

К о н с т а н т и н. Привет, лопухи! (Проходит в свою комнату.)

В и к т о р. Я думаю иногда: спокойно бы… на Ольке жениться… На озеро Чебаркуль окуньков ловить… Название-то какое — Чебаркуль! Так и видишь, как рыба плеснула и в прозрачную глубину ушла… Просто бы, а?

Н и к о л а й. Иногда, говорят, получается.

В и к т о р. Ладно, пойду грехи замаливать. (Уходит. Появляется Андриан.)

А н д р и а н. Сидишь?

Н и к о л а й. Сижу…

А н д р и а н. Курить есть?

Н и к о л а й. Курить вредно, батя.

А н д р и а н. Правильно, сын.

Н и к о л а й. Дай-ка и мне…

Сидят, курят. Высветляется комната А н н ы. А н д р и а н  и  А н н а  смотрят вслед ушедшей Степаниде.

А н д р и а н. Зачем… Зачем она это — приходила?

А н н а. Кто?

А н д р и а н. Жена моя…

А н н а. Она не как жена. Она как комиссия.

А н д р и а н. Какая комиссия?

А н н а. Я заявление на квартиру писала… (Молчание.)

А н д р и а н. Это… Она — знает? (Молчание.)

А н н а. Андрюша… Что же ты не подойдёшь ко мне, не скажешь ничего?

А н д р и а н. Устал я, Анна… Худо мне.

А н н а. В деревню бы поехать… Когда маленькой была, у бабушки гостила. Озеро рядом, вода, как хрусталь, уха сосновыми шишками пахнет. Грибы нанижешь на прут — над костром печёшь, сахару не было — землянику ели… Андрюша, земляники бы…

А н д р и а н. Анна… Кончать нам надо.

А н н а. О чём ты?

А н д р и а н. Не могу я, Анна. Расстанемся давай.

А н н а. Вот ты о чём…

А н д р и а н. Больше тридцати лет с ней прожил. Горе и радость пополам. В войну, без меня, детей сохранила. Дом вела, будто государством правила — с толком. И вот теперь… Как же я смогу, Анна?

А н н а. А я думала — любишь меня…

А н д р и а н. Была бы она, как ты, молодой, — ушёл бы. А нынче не по-равному. Плохо.

А н н а. А я думала, что любишь…

А н д р и а н. Не в словах дело. Мне уж вроде стыдно эти пустые слова произносить. Хорошо было с тобой. Молодость вернулась… Анна, если бы я был один!

А н н а. Ладно. Иди.

А н д р и а н. Отпускаешь?.. (Анна не отвечает.) Отпускаешь… Не больно, выходит, нужен!

А н н а. Гордости сколько в вас недоброй… Ну, иди, что ли!

А н д р и а н. Анна…

А н н а. Не тяни душу, уходи, Андриан.

А н д р и а н. Ну, коли так… (Комната Анны меркнет. Николай и Андриан.) Ну, коли так…

Н и к о л а й. Ты о чём, батя?

А н д р и а н. Лучше это — закидушкой, на ночь, кашу пшённую облить молоком, в капроновую сетку и в это — в озеро… Да чтоб ночка была ненастная. Чем хуже погода, тем лучше клюёт — нрав у налима непутёвый. А можно и не молоком, можно конопляным маслом — дух сильнее…

Н и к о л а й. И чего всё о рыбе? Хоть топись.

А н д р и а н. А вот карп — тот на распаренный горох берёт. Хитрая штука — карп. Осторожный, думает много. Однако же — и на пиявку может. И это — на жмых… И на картошку. Картошку немного подсолить…

Н и к о л а й. А дальше?

А н д р и а н. Что дальше, сын?

Н и к о л а й. А дальше, дальше что?

А н д р и а н. Это… Женюсь я, Колька…

З а н а в е с

Прошло ещё несколько месяцев. Та же обстановка, только прибавились две детские кроватки-качалки да видно, что где-то идёт ремонт. А н д р и а н  и  М и к о л а. М и к о л а  возится с птичьей клеткой.

А н д р и а н. Батя… Ты это — сторонишься, вроде.

М и к о л а. Смотрю, на других сваливать горазд. Сам, как во хмелю, ничего не замечаешь.

А н д р и а н. Осуждаешь?

М и к о л а. Мне что… Сам не маленький.

А н д р и а н. Батя… Не в монастырь же теперь!

М и к о л а. Мне что… Внук вот появился, дело нашлось… Молода больно, постарше бы взял.

А н д р и а н. Так ведь тут как… Тут без выбора, батя.

М и к о л а. То-то и оно. Бывает. Будто промеж жерновов. Умна Степанида — развязала тебя.

А н д р и а н. Ты что… Неуж думаешь?..

М и к о л а. Ничего я не думаю, друг ситный. Сердце у любого разорваться может. Завел ассамблею. Дело стоит, иди. Семью увеличил — обеспечивай. Шифер-то привезут?

А н д р и а н. Должны.

М и к о л а. Оно, конечно, мысли всякие. Мыслям не закажешь. Но и Анна ничего. И ребята приняли — сумела. Только Ольга фырчит. Ну, так на Ольку и свой не угодит! Иди, работай!

А н д р и а н (выпрямился даже, будто тяжесть свалилась). Это… Батя, ты всё хотел чёрного дрозда поймать… Так я схожу в воскресенье, поймаю! (Уходит.)

М и к о л а. Мне что… Живое о живом думает. Для тех, кто в мёртвых окажется, несправедливо. Значит, не оказывайся. Опять же — внук… (Садится на стол, качает кровать, читает газету. На мотив колыбельной). А-а, а-а… Митинг в партизанских джунглях… А-а, а-а… Гонка вооружений в ЮАР… Землетрясение в Пакистане… А-а, а-а… (Входит Анна с ребёнком, укладывает в другую кровать.) Утих? Гляди-ко. Поперечный у Наташки малый, только тебя и признаёт. И голосище агитаторский, уши позаклинило.

А н н а. Чш-ш… Тише. Спит…

М и к о л а. Это зря. К тишине не приучай. Тишина штука ненадёжная.

А н н а. Ещё успеет…

М и к о л а. Ты почему газет не читаешь? Каждый день то землетрясение, то бомбежка. И так, и этак трясёт матушку.

А н н а. Не хочется про такое читать.

М и к о л а. А вот твой парнишка весёлый будет. Любит газеты. Особенно, ежели где переворот. Как услышит про переворот — до того хохочет, до того хохочет — аж пелёнки мокнут! (Анна улыбнулась, уходит в другую комнату. Дед смотрит ей вслед. Посмеиваясь, меняет младенцев местами.) Ну-ка, внуки-правнуки…

Входят К о н с т а н т и н  и  Н а т а ш а.

Н а т а ш а. Угомонился?

М и к о л а. Анна с ним лучше твоего управляется.

К о н с т а н т и н. Дед, правда — у него мой нос? (Дед фыркнул.) Ты чего, дед?

М и к о л а. Я-то? Я ничего…

К о н с т а н т и н. Совершенно определённо — мой нос! (Микола на цыпочках удаляется.)

Н а т а ш а. Костя, ну, когда мы уедем из этой… из этого… из твоего родного города? В конце концов, квартира в Москве пропадёт.

К о н с т а н т и н. Ну и пусть пропадёт!

Н а т а ш а. Костя, я не могу так… Ольга ваша — с ней и живёшь по обязанности… Костя, уедем, а?

К о н с т а н т и н. Агу… Твоя мама притворяется. Делает вид, что ничего не знает. Будто не знает, что у твоего папы пускают новый цех.

Н а т а ш а. В прошлом году у тебя ставили новое оборудование.

К о н с т а н т и н. Мы с сыном никогда не поверим, что ты против нового оборудования.

Н а т а ш а. А что будет в следующем году?

К о н с т а н т и н. В следующем году новое оборудование будет старым. Это понятно даже ребёнку. Агу…

Н а т а ш а. Ясно. У попа была собака.

К о н с т а н т и н. Наточка, мы с сыном совершенно уверены…

Н а т а ш а. Они с сыном… Я просто лопну от смеха.

К о н с т а н т и н. Почему? Почему это наша мама лопнет от смеха?

Н а т а ш а. Потому что это не твой ребёнок.

К о н с т а н т и н. Агу… А чей же это… Что? Что ты сказала?

Н а т а ш а. Господи, Костя! Твой ребёнок лежит в другой люльке.

К о н с т а н т и н. Это всё дед… Это дед развлекается! Пыжовское остроумие! Знаешь, что такое пыжовское остроумие? Сядут на ежа и сутки хохочут! Наточка, уедем, ей-богу уедем!

Н а т а ш а. Понятно, мы остаёмся здесь навсегда. (Входит Анна. На мгновение остановилась и безошибочно направилась к своему ребёнку.) Учись!

К о н с т а н т и н. Ну, дед… Если он воображает, что можно безнаказанно издеваться над молодыми отцами… (Скрывается.)

Н а т а ш а. Удивительный дом — в нём снова пропала моя вещь. Аня, ты не видела моей косынки? Обыкновенная жёлтая косынка.

А н н а. По-моему, её взял… Её кто-то взял.

Н а т а ш а. Юрка? Грандиозно! (Уходит. Анна укачивает ребёнка. У неё спокойное лицо, спокойная улыбка — такими спокойными люди бывают во сне. На подоконнике появляется Юрка, на шее завязана жёлтая косынка.)

Ю р к а. Здравствуй, мама Аня… По комнате ходит мама Аня, фартучек с цветочками, мама Аня, волосы чёрные, мама Аня, а лицо тихое, как во сне. (Анна напевает колыбельную.) Мама Аня поёт колыбельную, колыбельную поёт моему братишке, земля улыбается, когда мама Аня поёт колыбельную. Тише, тише, не мешайте улыбаться земле… (Слышен голос Андриана. Юрка спрыгивает во двор.)

А н д р и а н. Слышь, Анна… (Входит.) Соседка приходила, Груша. Денег взаймы просила — к дочери поехать. Не знаю уж… Шифер должны подвезти… Да и так отдавать ей не с чего… (Под взглядом Анны почувствовал себя неловко, заторопился.) Сказал — с тобой сперва переговорю. Конечно, дать бы надо — дочка у неё на операцию легла, внучата одни, пусть поедет… Так я дам, сам отнесу.

А н н а (с тихой улыбкой). А ведь пожалел ты денег, Андриан.

А н д р и а н. Да ремонт этот… Да шифер, вот ведь басня… Уж отремонтироваться бы да жить по-людски.

А н н а. Пожалел денег, Андриан…

А н д р и а н. Ну вот… Опёнок, это, бродит… Эй, приятель! Поди сюда. (В окне показывается голова Опёнка, Андриан готовится подхватить горшок с кактусом, но кактус не падает.)

О п ё н о к. Ну?

А н д р и а н. Ты чего, Опёнок, перестал к нам в гости ходить?

О п ё н о к. А ты зачем женился? Сам лысый, а сам женился!

А н д р и а н. Ну, это, брат, врёшь. Смотри, шевелюра какая — гуще твоей!

О п ё н о к. Всё равно лысый!

А н д р и а н. Ну, брат…

О п ё н о к. Человека забыли… Почему так — человека забыли?

А н д р и а н (тихо). Какого человека?

О п ё н о к. Тётю Стешу, вот кого! Она жила, старалась, а её забыли!

А н д р и а н. Ну, поговорили…

О п ё н о к. Не хочу забывать! Не хочу!.. (Убегает.)

А н н а. Помнит… Хорошо, когда помнит кто-то…

А н д р и а н. Анюта, что же это? За что ты меня коришь?.. (Анна напевает колыбельную.) Неужели до сих пор простить не можешь?

Г о л о с А н н ы. Не могу, Андриан…

А н д р и а н. Почему ты молчишь, Анюта?

Г о л о с А н н ы. Тебе кажется, что я молчу? Просто ты не хочешь поверить моим словам. Не хочешь поверить тому, что поздно.

А н д р и а н. Глупо, Анна… Нельзя так глупо… Вместе мы… Семья… Ты ведь согласилась…

Г о л о с А н н ы. Я всё время помню, как ты уходил…

А н д р и а н. Анюта… Ты любишь меня?

Г о л о с А н н ы. Я всё время помню, как ты уходил…

А н д р и а н. Не кори меня… Тобою только дышу… (Звучит колыбельная. В дверях показывается Виктор.)

В и к т о р. Можно?

А н д р и а н. А, Виктор! Здравствуй, друг. Проходи, Ольга сейчас явится.

В и к т о р (некоторое время молча разглядывает Андриана.) Андриан Николаевич… Вы — зачем живёте?

А н д р и а н. Что за басня?

В и к т о р. Я сказал… То есть спросил — зачем вы живёте?

А н д р и а н. Ну, моя матушка, это наш Пират свой хвост ловит! (Сердито уходит.)

А н н а. К чему тебе это — зачем человек живёт?

В и к т о р. В школе спросили.

А н н а. Это хорошо, что опрашивают.

В и к т о р. А отвечать чем?

А н д р и а н (за окном). Витька! Это, слышь, Витька… Я тебе отвечу. Тебе не то интересно, зачем я живу, а то, зачем тебе жить. Верно говорю? А Дохлую поляну знаешь? Бутылки да тряпьё, да дворняги бездомные — знаешь? А ты взял бы да на поляне той цветы насадил. Маки. И фонтан для красы. Вот тебе это — и смысл. Хотя от нас в своё время не маки требовались, а жизни наши. На готовом живёте.

В и к т о р. Дядя Андриан… А если девчонка четырнадцати лет записку напишет: «Всё ложь!» — и травиться пойдёт… Тогда что?

А н д р и а н. Что?.. Пират, собачий сын, не смей петуха трогать!

А н н а. Витенька… Как же такое?

В и к т о р. Да вот… Мать её, директор школы Мария Кирилловна… Впрочем, дело не в этом. Дело в том, что вокруг девочки действительно была ложь, я видел эту ложь и не воспротивился ей… Да, да, в этом всё дело — не воспротивился!

А н н а. Не погибнет?

В и к т о р. Что? Нет, нет… Испугалась, сама скорую вызвала. Сейчас в больнице, через неделю поправится… Но не в этом, не в этом дело! Я не воспротивился…

А н д р и а н. Анна, куда топор делся?.. (Показывается Микола.)

М и к о л а. Ты чего, друг ситный, в дверях торчишь?

В и к т о р. Я так… Я разговариваю.

М и к о л а. Через порог разговариваешь — примета плохая. Анюта, чего это Андрияшка из-за топора бушует? (Анна выходит.) Слушай, Витька, когда вы эту канитель окончите? Другие за месяц всё успевают — и познакомились, и поженились, а то, бывает, и наследника наперёд того заведут, а у вас всё то же самое — со школьной скамейки кота за хвост тянете. Всё Ольга мудрит, знаю! И брать не берёт, и отпустить не отпустит. А ты чего — мужик или нет, мнение у тебя должно быть? Или всё силой меряетесь — кому под кем ходить? Так это выяснить и потом можно. Поспешили бы, пока нянька казённая.

В и к т о р. Сто раз говорил…

М и к о л а. А она?

В и к т о р. Сначала институт, теперь работа… Мешать, считает, будет.

М и к о л а. Другие-то управляются! А ты знаешь что… Ты её перед фактом поставь.

В и к т о р. Перед каким ещё фактом?

М и к о л а. Каким, каким… (Входит Константин, прячет за спиной ведерко с клеем.) Видал? Через пять минут любоваться бегает, носы выверяет…

К о н с т а н т и н (мажет за спиной деда Ольгин стол клеем). Изобретательный ты человек, дед…

М и к о л а. А как же. Вот у меня что? Дратва. А это? Люльки с младенцами. Я делаю что? Цепляю дратву за люльку, потом за другую, сажусь на стол, руки свободны — знай себе ногой качай и без всяких помех валенок латай!

К о н с т а н т и н. А я сегодня в трамвае анекдот слышал. Пришёл медведь к доктору, снотворное просит, спать, говорит, в зоопарке невозможно. А что такое, спрашивает доктор. Да лиса, говорит, весь день анекдоты рассказывает, а жирафа, говорит, всю ночь хохочет… (Скрылся.)

М и к о л а. Что-то сидеть дюже холодно… Ах, вражий сын… Придумал, а?..

В и к т о р. Чего у тебя, дед?

М и к о л а. Да вот… Шило ускочило, подай, будь друг ситный.

В и к т о р. А вот если бы тебя спросили, Микола Степаныч… Подошли и спросили: зачем ты живёшь, дед?

М и к о л а. Я-то? А для удовольствия! Так бы и ответил!

Входит О л ь г а.

О л ь г а. Опять на моём столе?..

М и к о л а. Ну, ягода-малина… С этим-то вопросом ты к ней, в самый раз будет.

О л ь г а. С каким вопросом?

М и к о л а. А зачем живём, спрашивает. Для мировой революции, а?

О л ь г а. Правильно, дед. Для мировой революции. Слезай с моего стола.

М и к о л а. Сей момент!

О л ь г а. Между прочим, сам же революцию делал. И шашку, между прочим, от Блюхера получил…

М и к о л а. Я её не между прочим получил… И ты мою шашку не тронь. Умны больно! А ни хрена не понимают! Шашка мне за дело дадена… За те слова мы жизнью платили, а теперь ты их по любому поводу… скажешь и под мышкой чешешься! Палец из-за тебя шилом пропорол!

В и к т о р. Не сердись, дед… Я просто так спросил.

М и к о л а. Да я что… Я ничего. Ребятня, небось, в школе донимает? Понимаю. Знать хотят. Когда-то ещё уразумеют, каким горбом знание даётся…

О л ь г а. Виктор, а дед у нас теперь малину разводит…

М и к о л а. Точно, моя малина по всему городу… Постой! Ты чего хочешь сказать? Ты что хочешь сказать-то? (Пробует оторваться от стола.) Прилип… Нипочём не берёт… На совесть сработал, мошенник! Малину разводит… Ну, и развожу… Да лучше моей малины в районе нет!

О л ь г а. А твой дружок Сердюков клубникой на рынке торгует. А ордена в мешочке, в нижнем ящике комода… Тема для статьи будь здоров, а?

М и к о л а. Какая ещё тема?

О л ь г а. Шучу, дед, шучу. Ты у нас молодец, до базарного прилавка не дошёл.

М и к о л а. Ты это что? Сердюков — он ведь не ворованным торгует… сам выращивает…

О л ь г а. Радость какая, что Сердюков вором не стал…

М и к о л а. А ты его старые заслуги вспомни!

О л ь г а. Я-то как раз помню… А у тебя глаза усталые, Витька. Не мужское это дело — учителем быть. Давно тебе говорю — на другую работу надо. Учитель… И в двадцать пять лет учитель, и в шестьдесят учитель.

М и к о л а. А что? Можно и на другую работу, конечно.

О л ь г а. Даже дед говорит!

М и к о л а. Вот у нас в кочегарке место освободилось.

О л ь г а. Может, ты всё-таки перейдешь на стул?

М и к о л а. Так ведь внуков-правнуков качаю…

О л ь г а. И так спят.

М и к о л а. Они, конечно, спят… А у меня обратно работа — валенок ремонтирую.

О л ь г а. Шуточки шутишь, дед?

М и к о л а. Ей-богу, глянь — дыра! (Так подёргался, этак подёргался — отклеился.) А насчёт того, что ты против кочегарки носом дернула… Напрасно. Шуруешь в печке, а там огонь. А огонь всегда на размышление вызывает. Вот в лесу, у костра, все обязательно о жизни думают…

О л ь г а. Ну, не велик мыслитель. Не известно, до чего додумается!

М и к о л а. А не страшно. Один глупость придумает, другой умность. Глупость в брак спишем, умное в дело пойдёт. А как же! Глупости бояться — умным не быть.

В и к т о р. Это ты хорошо, дед…

О л ь г а. Не знаю, не знаю…

М и к о л а. Опасаешься? А чего? У нас силы достаточно. Ни соску нам совать, ни под стеклянный колпак сажать — ничего этого, друг ситный, нам не надо. На любую материю разума хватит. А насчет опять же кочегарки…

О л ь г а. По-твоему, только рабочим почётно быть?

М и к о л а. Во! В самый раз сказала. В том и есть почёт, чтоб рабочим быть. Хоть учёный, хоть инженер, хоть, как Витька, учитель, или в той же кочегарке — везде рабочий! И пока я вижу, что ты рабочий, пока ты дело на пользу всем делаешь — мой почёт тебе и уважение. Вот, Витька, дядя твой, Григорий Борисович Гринёв. Как считал я его полезным обществу, так и теперь считаю. И когда у меня в подручных на металлургическом ходил, и когда всем в городе известным стал. В любом месте нужный человек!

О л ь г а. В мой огород камешек, что ли? Не дело, по-твоему, делаю? А газеты, между прочим, каждый день читаешь.

М и к о л а. Не придуряйся, понимаешь, о чём я говорю. Вот я тебя в своё время, прошу прощения, на горшок сажал, а ты меня сейчас за советскую власть агитируешь. Меня, — когда я и есть эта самая власть. А чего ты в жизни видела, о чём в жизни знаешь? Школа да институт — и сразу в агитаторы. Агитатором быть — не сапоги латать, это надо особое сердце иметь, знать поболе других, да и любить поболе, чем прочие. Вот тогда я, может, и послушаю. Я ведь вижу, куда ты направление держишь, вижу, внучка…

О л ь г а. Хочешь, откровенно скажу? Отстал ты, Микола Степаныч. До сих пор на своём коне скачешь и саблей машешь. Не понимаешь, что мечи давно на орала перековали. Что вспахана земля и засеяна, и урожай дала. Урожай мы сейчас собираем, дед! Так сказать, хлебы белые печём.

М и к о л а. Это ты интересно объяснила… То есть пользуйся делом своим для власти, для продвижения, для славы пустой или барахла модного…

О л ь г а. Дед, не опошляй!

М и к о л а. Не тот какой-то у тебя урожай получается. Не хочу я за такой стол садиться… (Уходит.)

В и к т о р. Интересный он, дед…

О л ь г а (у окна). А я что говорю? Юрку в малине застукал — метлой шуганул. Можешь посмотреть, как коммунист превращается в собственника.

В и к т о р. Он интересный, дед…

О л ь г а. Если встречаться с ним раз в месяц… Но, может, поговорим о другом?

В и к т о р. Хорошо.

О л ь г а. Извини за этот ералаш. Ремонт… Хотя не в ремонте дело. Просто мне здесь негде жить. Отдала сначала свою комнату Константину, когда он женился. Теперь эти младенцы — они спят в любом месте… Дед вечно сидит на моём столе… Я здесь больше не могу.

В и к т о р. Пойдём к нам.

О л ь г а. Да? Правда?.. Сегодня ночью мне вдруг показалось, что ты раздумал.

В и к т о р. Нет. Я не могу раздумать.

О л ь г а. А если я захочу проверить? Захочу испытать тебя? Совершу подлость? И тогда не откажешься?

В и к т о р. Тем более тогда.

О л ь г а. Почему — тем более?

В и к т о р. Оставить человека в подлости — всё равно, что оставить в болезни.

О л ь г а. Не знаю… Ты вызываешь во мне протест… Когда ты приходишь, мне хочется поскорее от тебя избавиться… будто через тебя меня видят другие… А я не хочу! Но когда тебя нет… Тогда мне кажется, что я совсем не существую. Ты нужен мне, чтобы существовать!.. Ненавижу себя, что сказала это… Я этого не говорила.

В и к т о р. Я знаю.

О л ь г а. Что ты знаешь?

В и к т о р. Всё это… Мы с тобой родились в один день.

О л ь г а. Ты меня любишь?

В и к т о р. Когда люблю, когда нет. Это не имеет значения. Мы родились вместе.

О л ь г а. Каждый раз ты заводишь меня в дебри. А хочу быть дома… Немного посидим и пойдём.

В и к т о р. Да.

О л ь г а. Всё-таки я любила этот дом.

В и к т о р. А сейчас?

О л ь г а. Сейчас нет. Эта женщина… От неё пахнет молоком.

В и к т о р. Смешное объяснение.

О л ь г а. Я с детства не выношу молока. Кстати, что за новая история с вашей Марией Кирилловной?

В и к т о р. С нашей Марией Кирилловной… Кто-то сказал девочке, что её мать, директор школы, напрасно обиженная, благородная, справедливая, — ведь это отец у них был гадкий, гадкий! — что её мать бегает на свидания к мужчине, у которого есть и жена и дети. В результате появилась эта трагическая записка: «Всё ложь…»

О л ь г а. И всё-таки это частный случай…

В и к т о р. У меня был трудный день…

О л ь г а. А ты седеешь. Вот седой волос. И вот… А у меня ни одного. Тебе нравятся мои волосы? Все говорят — шикарные…

В и к т о р. Мы с тобой часто ссоримся, да? Наверно, у нас обоих вздорный характер… И сколько я помню, мы ссорились всегда. Ещё в школе, когда ты была с бантиками. Ты была самая строгая, самая чистенькая, самая правильная. Ты ни в одном диктанте не делала ошибок. Это потрясло меня больше всего: ни в одном диктанте ни одной ошибки!

О л ь г а. Ты хоть сейчас научился писать слово винегрет?

В и к т о р. Боюсь, что нет…

О л ь г а. Бедняга! Чему же ты учишь ребят?

В и к т о р. Мне бы хотелось научить их пониманию.

О л ь г а. У тебя морщины около глаз… Зачем тебе морщины, Витька?

В и к т о р. У тебя жёсткие руки.

О л ь г а. Разве так говорят о любви?

В и к т о р. Давным-давно мать сказала мне: словами не лгать легко, душой не лги…

О л ь г а. Ты опять о чём-то другом… Могу я хотя бы дома говорить обыкновенное — земля, сад, люблю, тоскую… Хотя бы дома!

В и к т о р. Недавно, дома, полчаса назад, на этом же месте ты говорила о мировой революции.

О л ь г а. И что?

В и к т о р. Вроде и не возразишь… А слова такие, которые, может, только раз в жизни произнести дозволено. Да и то не всякому.

О л ь г а. Господи, о чём мы… О чём?

В и к т о р. Оля, ответь мне… Ответь… Ты веришь в те слова, которые говоришь?

О л ь г а. Ты мне надоел!

В и к т о р. Но ты — веришь?

О л ь г а. Я?..

В и к т о р. Ты не веришь?

О л ь г а. Я не хочу тебя видеть… Я не хочу тебя видеть!

В и к т о р. Я понимаю… (Уходит.)

О л ь г а. И никогда… теперь уже никогда… я знаю, что теперь никогда…

Входит  А н н а  с охапкой белья.

А н н а. Обижаете вы друг друга…

О л ь г а. Что?.. Ты?! Вон!.. Вон!!

З а н а в е с

Обстановка в другом развороте — сбоку видно крыльцо. В комнате около стола сидит А н н а, шьёт. А н д р и а н  втаскивает кресло-качалку. Постоял, отошёл, любуется.

А н д р и а н. Ну? Каково?

А н н а. Хорошо.

А н д р и а н. То-то. Пыжовы плохо делать не умеют… Ничего. Работает. Как в лодке. В теле приятность… Чего молчишь?

А н н а. Я не молчу.

А н д р и а н. Приходится это — убеждение менять. Думал — все бабы без конца языком мелют. Вроде свойство такое — ну, как у кошки хвост. Выходит — ошибался. Теперь сам заместо двоих разговоры разговариваю.

А н н а. Что вы, мужчины, о бабах знать можете…

А н д р и а н. Ну, кое-что знаем. Нет, ей-богу, ничего качалка. А скажи — хорошо стали жить. Квартиры направо и налево получают, Константину трёхкомнатную отвалили… Или вот я, к примеру. Котька — понятно, тот инженер. А у меня ни образования особого, ни таланта какого, ни должности — работяга и работяга, сталевар, как все, не хуже других, но и не самый лучший. В молодости, правда, побеспокойнее был, это верно. Я тогда к мартену, — как на свидание, в груди стучало…

А н н а. А теперь почему не стучит?

А н д р и а н. Привык, может… Я тогда всё режим особый искал, то так, то этак пробовал… Пока однажды печь не запорол. С тех пор — зарёкся. От поиска моего вреда оказалось больше, чем пользы. После того пошло спокойно. Вот я и говорю — обыкновенный я. Такого каждый достичь может. И смотри, как я, обыкновенный, живу. И достаток полный, и уважение. Это Витька всё мудрит, думать, говорит, надо. А чего думать? Всё давно обдумано. Работай по совести и жизни радуйся. Верно говорю?

А н н а. Нет.

А н д р и а н. Нет? Это почему?

А н н а. Довольный, — как глухой, кроме себя, ничего не слышит.

А н д р и а н. Да я не о том! Ты тоже, как Витька, сложности любишь. Поработал я на своем веку — и крови, и пота пролил. Ничего, не жалею — не зря. Когда-то думал, хоть бы детям моим пожить хорошо. Выходит — и сам успел… Анна, ты слушаешь меня?

А н н а. Слушаю.

А н д р и а н. Подойди ко мне.

А н н а. Я шью, Андрюша.

А н д р и а н. Это… Работа спешная?

А н н а. Пока Мишка спит…

А н д р и а н. Анна… (Анна подходит.) Садись, покачаю. Удобно?

А н н а. Удобно.

А н д р и а н. Волосы у тебя мёдом пахнут…

А н н а. Не надо, Андрюша… Андрюша, войдёт кто-нибудь.

А н д р и а н. Никто не войдет… Я дурак, я старый дурак, чем дальше, тем больше дурак… Что ещё надобно? Ничего больше не надобно… А Витьку жаль. На кой чёрт в наше-то время смысл жизни искать? Что нового найдёшь? Всё найдено и определено, теперь жить надо… Опять молчишь?

А н н а. Я слушаю, Андрюша.

А н д р и а н. Молчишь… Я слышу, что молчишь. Боюсь я тебя. Глаза у тебя, и вся ты — и походка, и руки вот — всё спокойное… Будто важное знаешь, чего мне никогда не узнать. Тихая ты и неизбежная. Как совесть… Люди не любят совесть, Анна.

А н н а. Совесть там, где вина.

А н д р и а н. Да нет, я не виноват. Ни перед кем из живущих теперь не виноват. А остальные судить не могут… Я хоть сейчас жизнь свою на суд отдам — не стыдно. Пусть дети мои так по жизни пройдут, как я прошёл.

А н н а. Уже прошёл?

А н д р и а н. Пятьдесят лет — не двадцать. Хватит с меня. Хочу и для себя немного. Вот на пенсию выйду, забот вполовину опадёт. И закатим-ка мы с тобой в это — в кругосветное путешествие. А? Скажешь — плохо?

А н н а. Плохо.

А н д р и а н. Ну… Хочешь — машину тебе куплю? «Волгу» эту самую, на которую все не весть чего зарятся, — хочешь?

А н н а. Нет…

А н д р и а н. Так… Однако — не понимаю. Чем не довольна? Всё есть, что бабе надо, — дом, ребята, даже это — муж… Чего ещё?

А н н а. Мне бы, Андрюша, помощником тебе стать…

А н д р и а н. Так помогай!

А н н а. В чём?

А н д р и а н. Ну, моя матушка, тут Пират свой хвост ловит! Ерунда!

А н н а. А ответить — не смог… (Возвращается к шитью.)

А н д р и а н. Анна… Это… Анюта! (Догнал, взял за плечи, целует. Входит Ольга.)

О л ь г а. Во всём доме целуются — пройти невозможно!

А н д р и а н. А тебе, моя матушка, замуж пора.

О л ь г а. У меня дела.

А н д р и а н. Ну, так любовника заведи!

О л ь г а. Член партии — и такая ахинея. (У Ольги такой вид, что вот-вот могут последовать оргвыводы. Андриану не хочется оргвыводов, он ретируется к двери.)

А н д р и а н. Это… С Мишкой не гулял… (Ушёл.)

О л ь г а. Я бы не сказала, что ты действуешь на него благотворно. (Анна улыбнулась.) И улыбаешься ты странно. Нормальные люди так не улыбаются. Юрка вернулся с работы?

А н н а. Нет…

О л ь г а. Кстати, его воспитание входит теперь в твои обязанности.

А н н а. Он взрослый человек.

О л ь г а. Этих взрослых поэтов надо воспитывать до гробовой доски, мама Аня… Мама Аня! В школе чуть не за одной партой сидели, а теперь она мне — мама… У тебя там, где ты жила, стояли на комоде крашеные цветы?

А н н а. Стояли.

О л ь г а. И крашеный ковыль?

А н н а. И крашеный ковыль.

О л ь г а. Махровые признаки мещанства. Перестань улыбаться! Я не могу видеть твою улыбку. У тебя не наша улыбка.

А н н а. У меня — моя улыбка.

О л ь г а. Индивидуалисты… Все стали индивидуалисты. Вчера на встрече выпускников нашего класса весь вечер рассказывали анекдоты.

А н н а. А ты?

О л ь г а. Потребители… Пришла на готовое… А чем ты заслужила? Что сделала, чтобы всё это было?

А н н а. А ты что сделала?

О л ь г а. Я?.. Я работаю!

А н н а. И я работаю.

О л ь г а. Ах да, табельщица — тоже работа… (Анна, всё понимая, со спокойной улыбкой смотрит на Ольгу. Ольга разглядывает её. Уловила что-то.) А ты отца не любишь…

А н н а. Детям не обязательно знать дела родителей.

О л ь г а. Какова? Прелесть… А наша мать, кстати, не скрывала ничего. Или… Интересно… Ты давно знакома с отцом?

А н н а. Два года знакома.

О л ь г а. Я, к примеру, в том смысле…

А н н а. И в этом смысле.

О л ь г а. И тут аморалка! Ну, народ… А мать… Значит, знала? И терпела?

А н н а. Она понимала…

О л ь г а. Кого понимать? Тебя? Тебя понимать?.. Жаль, что ты не в партии, а то я добилась бы твоего исключения!

А н н а. Тебе труднее всего пережить то, что меня неоткуда исключить… (Появляется Юрка.)

О л ь г а. Наконец, явился!

Ю р к а.

    Гей-дидл-дидл-дал,
    На скрипке кот играл,
    Корова прыг через луну…

О л ь г а. Оставь эти штучки!

Ю р к а. Пламенный физкультпривет! Последние известия: Петька Новосёлов выиграл машину, запланировано путешествие по родному краю, принимаются коллективные заявки, прошу соблюдать очередь, покупайте билеты денежно-вещевой лотереи!

О л ь г а. Всё? Ты уже способен к нормальному разговору?

Ю р к а. Последний скандал в доме Пыжовых: Константин набил морду начальнику жилстроя номер один. Разногласия возникли на почве…

О л ь г а. Что такое? На какой почве?

Ю р к а. На нашей почве. На нашей родной, самой лучшей в мире нечернозёмной почве.

Вкатывается К о н с т а н т и н.

К о н с т а н т и н. Чёрт знает что… Это чёрт знает что! (Бегает по комнате. Когда он приближается, Юрка отодвигает те вещи, которые могут упасть.) Где отец? Мне могут ответить в этом доме, где мой отец?

А н н а. Твой отец, Костя, гуляет с Мишей.

К о н с т а н т и н. А, да… Чёрт знает что!

О л ь г а. Будь добр, конкретнее.

К о н с т а н т и н. Я же сказал — чёрт знает что!

О л ь г а. Позавчера ты приволок к нам продавщицу с пирожками…

К о н с т а н т и н. С тухлыми! С тухлыми пирожками!

Ю р к а. Да, Костик, это нехорошо, ты её чуть не отравил.

К о н с т а н т и н. Она съела то, что продавала другим!

О л ь г а. Вчера ты свалился с какого-то столба…

К о н с т а н т и н. Ну и что? Я чинил радио!

Ю р к а. Радио обрело речь на том месте, когда «Спартаку» закатили гол. Костику повезло: внизу стояли два достаточно мягких болельщика. Вообще Костик после того, как починил в своей новой трёхкомнатной квартире все двери и краны, решил, что весь город нуждается в ремонте.

О л ь г а. Я уже подготовлена для того, чтобы выслушать его собственные объяснения.

К о н с т а н т и н. Песок!

О л ь г а. Очень интересно.

К о н с т а н т и н. На пляже!..

О л ь г а. Ну, семейка…

К о н с т а н т и н. Чем вы там занимаетесь в своей газете? На стройку везут песок с пляжа!.. Где отец?

Ю р к а. А мы без него… (Пробует голос.) Ничего? Басит?

О л ь г а. Что вы собираетесь делать?

Ю р к а. Костя, подержи её… (По телефону.) Гринёва! Срочно! Пыжов… Да, да, тот самый!

О л ь г а. Сейчас же прекратите это безобразие!

К о н с т а н т и н (выхватил трубку). Григорий Борисович? Ага, замечательно! Откуда ваш Овсянников песок берёт? С городского пляжа ваш Овсянников песок берёт! Близко! Дёшево! Удобно! Храните деньги в сберегательной кассе! Я и так тихо… Вернёт? Это точно? И весь пляж свежим песком покроет? Ага… А если бы ещё и летние постройки отремонтировал, а? Можно? Ага…

Ю р к а. И дно вычистит… Скажи — пусть дно вычистит!

К о н с т а н т и н. Да вы, Григорий Борисович, свои кадры не знаете, он же золотой человек, ваш Овсянников! Он не то что какие-то там дрянные деревянные постройки отремонтирует, он и дно вычистит! Дно, говорю, дно вычистит, а то илу по колено… (Прикрыл трубку, Юрке.) Хохочет… (По телефону.) А вы с подходом, Григорий Борисович, — мол, весь город спасибо скажет, я то его только ругают… Вывернется, а сделает! Ага, ясно. Пока!.. Вот это называется — намылить и выстирать! (Не дожидаясь, пока Ольга придёт в себя от негодования, Константин и Юрка устремляются к выходу.)

О л ь г а. Сумасшедший дом!..

О л ь г а  резко повернулась, ушла в другую комнату. В окне показывается О п ё н о к, раскладывает на подоконнике доску и шашки. Старательно не замечает А н н у. А н н а  подходит, делает ход. О п ё н о к, насупившись, отвечает. Ещё несколько ходов. И вдруг О п ё н о к  утыкается в доску и плачет. А н н а  гладит его по голове. О п ё н о к, так и не взглянув на неё, оставив шашки, скрывается. У крыльца появляется Ю р к а, садится на ступеньку.

Ю р к а. А вечер какой золотой… А вечер, а вечер, а вечер совсем золотой…

    Задымился вечер, дремлет кот на брусе.
    Кто-то помолился: «Господи Исусе».
    Полыхают зори, курятся туманы,
    Над резным окошком занавес багряный.
    Вьются паутины с золотой повети,
    Где-то мышь скребётся в затворённой клети…

А н н а  вышла, остановилась, слушает.

Мама Аня, пойдём в разбойники?.. (Анна стоит, опустив голову. Тихо уходит.)

    И гулко, как от подачки,
    Когда бросят ей камень в смех,
    Покатились глаза собачьи
    Золотыми звёздами в снег…

Подходит  Н и к о л а й.

Н и к о л а й. Юра, ты здесь? А я с дедом помирился… Юра, ты слышишь?

Ю р к а. Слышу…

Н и к о л а й. Чудак он, дед… Ремень снял, вытянул раз сколько — и ему удовольствие, и мне ничего. Будешь, говорит, от своего дела бегать? Не буду, говорю… Нет, правда, — не могу я без завода, Юрка. Значит, и в самом деле есть тут что-то такое… Как для тебя в стихах. Может такое быть?

Ю р к а. Может…

Н и к о л а й. У тебя лицо светлое… счастливое. Я помешал?

Ю р к а. Нет… Я Есенина читал.

Н и к о л а й. А дед-то! Ну и дед… Я ведь что? Пыжился, пыжился, чтоб перед другими выглядеть. А зачем? Вот Олька — сроку себе дала десять лет, и к власти — как на бульдозере… А зачем? Для других? Для себя! Для самоутверждения! Не хочу… Я не хочу. Самоутверждение — это внутри… (Ольга вышла из своей комнаты, остановилась у окна, слушает.) Дед это знал… Ты понимаешь, о чём я говорю?

Ю р к а. Понимаю…

Н и к о л а й. Правильно, ты должен понимать. Ты про всё должен понимать. А дед у нас — хороший дед, хоть и вредный. Он меня думать заставил. Страшно вредный старик, просто золото. Я слышал, он отцу про тебя говорил. Чего это, говорит, Юрка про институт забыл? Не нравится мне, что он дюже покорный. Покорный — слабый… Слышь? Это он про тебя. Он ведь думает, дед, что ты из-за него в институт не поехал. Я-то знаю, тебе самому надо было тут остаться. Верно?

Ю р к а. Верно…

Н и к о л а й. Я чувствую. Тебе это, — чтобы любить сильнее. Все это любить… Чтобы рассказать, как любишь. Потому что я ведь тоже люблю, и другие любят, но сказать у нас — не получается. Но чтобы сказать, надо очень сильно полюбить, только тогда будет правда… Чёрт знает, что несу, да?

Ю р к а. Хорошо несёшь, Коля…

Н и к о л а й. А потом ты уедешь. Чтобы тосковать по этим лесам, и по этому дому, и по этому вычерченному дождями забору… И в тоске ещё сильнее любить… Теперь ты скоро уедешь, да?

Ю р к а. Теперь скоро…

Н и к о л а й. Я знаю. Это ничего, что уедешь. Так надо. Теперь ты будешь помнить.

Ю р к а. Теперь я буду помнить.

Н и к о л а й. Ты немного любишь меня?

Ю р к а. Очень люблю, Коля.

Н и к о л а й. Братья мы с тобой… Я — тут, ты — в другом месте, а всё равно мы — одно…

Появляется В и к т о р, на нём непривычно мятая одежда. О л ь г а, увидев его, кидается к зеркалу, лихорадочно пытается сделать что-то с лицом, с волосами, хотя делать ничего не надо — всё в порядке, как всегда. Надевает бусы, морщится от своего вида, срывает их, утыкается в книгу.

В и к т о р (здоровается с братьями). Дома?

Ю р к а. Дома, дома, проходи… (Виктор входит в комнату.)

О л ь г а (управляет собой железно, голос будничен.) А, это ты… Привет.

В и к т о р. Здравствуй, Оля.

О л ь г а. Помилуй, что за вид? Ты откуда?

В и к т о р. С работы.

О л ь г а. Разве уже сентябрь?

В и к т о р. Нет, я не в школе.

О л ь г а. А, да, дед рекомендовал тебя в кочегарку.

В и к т о р. Оля, выходи за меня замуж?

О л ь г а. Я ослышалась?

В и к т о р. Имею честь просить твоей руки!

О л ь г а (вспыхнула). Скоморох!.. Как вы все мне надоели…

В и к т о р. Оля…

О л ь г а. Где ты был целый месяц?

В и к т о р. Сено косил.

О л ь г а. Что?.. Впрочем, это меня больше не интересует.

В и к т о р. Да нет, Оля, это правда. Я на сенокосе был. Сначала просто так — пошёл, пошёл, не хотелось в городе, подумать хотелось. В общем — шёл, шёл, а там бабы в платках, сено сгребают, иди к нам, кричат, — голоса звонкие, на весь луг, в городе таких голосов нет… Я и пошёл к ним.

О л ь г а (фыркнула, как кошка). Толстого перед этим читал?

В и к т о р. Нет, перед этим я говорил с тобой.

О л ь г а. Оказывается, я произвела впечатление.

В и к т о р. О, да.

О л ь г а. Ну, и дальше?

В и к т о р. Дальше? Меня косить научили. Вставал — четырёх не было. Свежесть, чистота… Вечером шатался от усталости, валился в сено, но даже во сне чувствовал, что мне хорошо.

О л ь г а. Это всё?

В и к т о р. Я там ходил босиком.

О л ь г а. Ну да, тоска о лаптях, теперь это модно.

В и к т о р. Оля, я знаю, что нам с тобой делать. Нам нужно так же, как те двое, из твоей редакции. Нам нужно сначала. Мы запутались, нам нужно сначала. Мы уедем. Пусть прошлое останется здесь, в этом доме. Мы уедем, чтобы у нас было по-другому.

О л ь г а. Куда?.. Куда уехать?..

В и к т о р. Всё равно. Просто нам нужно начало.

О л ь г а. Сумасшедшие… сумасшедшие. Или я?.. Может, это я сошла с ума и ничего не понимаю?.. Нашёл пример для подражания! Эти двое… Уехать! Начать с начала! Зачем?! Да вас нужно исключать… изолировать от общества! Чтобы не распространялась эта зараза!

В и к т о р. Оля… Оля, я пришёл за тобой…

О л ь г а. Не прикасайся ко мне! Я ненавижу тебя! Ты мой враг! Я не позволю… Слишком много вам разрешили! Всем! Слишком много!.. Являются на готовое, и никакой благодарности! Воротят нос и требуют неизвестно чего! Из скорлупы не вылезут, а уже своё мнение!.. (Швырнула книгу, которую держала в руках.) Читайте его — он выразитель дум и чаяний!.. Он в чём-то сомневается, он требует ответа, будто его выбрали в ревизионную комиссию! А право? Право где у вас — требовать, сомневаться, иметь собственное мнение? Кто вас уполномочил?..

В и к т о р (поднял брошенные Ольгой янтарные бусы). Сколько-то миллионов лет назад что-то подобное уже было… Вот у этих муравьёв. Они раз и навсегда распределили обязанности: ты кормишь, ты охраняешь, ты даешь потомство, ты выгребаешь сор, а ты обезвреживаешь тех, которые думают о странном… (Осторожно положил бусы.) Я шёл по лесу и убедился, что и через миллионы лет муравьи остались муравьями. Оля… Что мы делим? Оля, я пришёл за тобой. Я сказал Григорию Борисовичу, что мы приедем вместе. Он побежал покупать что-то в подарок.

О л ь г а. Он поверил, что я приду?

В и к т о р. Да.

О л ь г а. В такую минуту женщине положено быть счастливой. Надо постараться, как ты считаешь? Попробую. Можешь меня поцеловать, если хочешь. Нет? Не хочешь? Странно. Я думала, ты умираешь от любви.

В и к т о р. Оля…

О л ь г а. Я вот тоже ничего, в сущности, не чувствую. Ни радости, ни счастья. Ни сожаления о том, что у меня их нет… Чего ты смотришь? Ну да, ну да, не могу я этого — любить! Нету во мне любви, нету!.. Ну и как? Берёшь в жены?

В и к т о р. Беру…

О л ь г а. Врёшь ты всё…

В и к т о р. Беру!

О л ь г а. А зачем? Из принципа? Из высоких соображений? Чтобы меня своим добром уравновесить? Так думаешь? Я же вижу, что так думаешь! И считаешь, что победил уже? Своё назначение исполнил? А ну — как откажусь… Откажусь женой твоей быть? И откажусь! Отказываюсь!..

В и к т о р. Я почему-то знал, что так будет…

О л ь г а. Скоморох… Убирайся вон!

В и к т о р. Я всё равно приду… Я знаю, что ты меня любишь.

О л ь г а. Нет!

В и к т о р. В меру своих скудных сил любишь… (Уходит.)

О л ь г а. Неужели мне это на всю жизнь. Неужели мне это…

Появляется М и к о л а  с газетой.

М и к о л а (читает на ходу). «Кто же они, эти люди, стоящие за базарным прилавком и втридорога сдирающие за клубнику с рабочего? Какое-нибудь кулачье охвостье? К сожалению, нет. Вчера торговал на рынке бывший конник Блюхера, пятьдесят лет назад очищавший наш край от белых бандитов. Рядом с ним дрожащими от жадности руками клал на весы ягоды бывший партизан Отечественной войны. Бывший конник, бывший партизан. Эти люди действительно бывшие. Их шашки навсегда вложены в ножны, давно покрылись ржавчиной и пылью»… (Стоит, опустив газету. Рванулся к Ольге.) Врёшь! Врёшь! Не вложены! Врёшь!

На шум вбежали Ю р к а  и  Н и к о л а й.

Н и к о л а й. Дед! Ты чего, дед?..

М и к о л а. Пусти!.. Я покажу ей, что не вложены… не ржавчина… (Юрка поднял газету, пробежал взглядом статью.)

Ю р к а. Ну, ты даешь…

М и к о л а. Пусти!.. (Хватает со стены шашку.)

Н и к о л а й. Дед! Дедушка… Юрка, пусть она уйдёт!

О л ь г а. Чего вы кричите. Не надо кричать. Всё равно мне…

М и к о л а (увидел газету, с остервенением рубит). Вот! Вот! Вот вам ножны!..

О л ь г а (безразлично). У нас же не клубника. У нас калина. И на базаре ты ни разу не был. Пустое всё.

М и к о л а. Честных людей за подлецов, а? Душу поганят! Жизнь поганят! Холуи! Контра!..

Ю р к а. Оставь её, дед.

М и к о л а. Долой контру!..

З а н а в е с

Обстановка первой картины. Входят О л ь г а  и  К о н с т а н т и н. К о н с т а н т и н  галантно пропускает сестру вперед, но на этом его солидность кончается, он возбуждённо бегает по комнате, натыкаясь на стулья.

К о н с т а н т и н. И что теперь делать? Как ты думаешь, что теперь делать? Может, отказаться? Не справлюсь? Какой из меня член горкома? Там говорить надо, а я стулья ломаю. Нет, что теперь делать, а?..

О л ь г а (пытаясь скрыть раздражение). Перестань бегать…

К о н с т а н т и н. Отказаться, а?

О л ь г а. Дай сюда, сломаешь! Партийная конференция закрылась, и отказаться ты уже не можешь.

К о н с т а н т и н. В самом деле… Не хватало мне забот!

О л ь г а (не слушая). Какой сегодня день?

К о н с т а н т и н. Четверг.

О л ь г а. Что? Четверг… Какой четверг?

К о н с т а н т и н. Слушай, а Наташка — она же меня съест, живьём проглотит, когда узнает! Я же обещал, что уедем! К ней уедем!

О л ь г а. Она отказалась от квартиры год назад.

К о н с т а н т и н. Что? Отказалась? А я не знал? Вот это жена! Значит, обойдётся, думаешь? Это мне Гринёв удружил, ей-богу, Гринёв! Гринёв, чтоб ему ни дна, ни покрышки… А? Ты чего? С тобой что?

О л ь г а. Ничего… Ничего со мной, с чего ты взял?

К о н с т а н т и н. Да смотришь как-то… Чёрт-те куда смотришь! Случилось что?

О л ь г а. Нет… Не случилось. Не случилось…

К о н с т а н т и н. А ведь что выходит? Выходит, я то место занял, на которое ты метила? Да, никак, я тебе карьеру подпортил? Пожалуй, и не быть тебе первым человеком в городе? А дед-то, дед-то! Как дед-то против твоей кандидатуры выдал! Искры летели, ей-богу!

О л ь г а. Шёл бы ты, Костя… Мачехе помоги, двоих укачивает.

К о н с т а н т и н. А, верно! Ох, и лихо теперь Овсянникову придётся! Научу его квартиры делать, прохвоста… (Убегает. Ольга набирает номер телефона — ответа нет. Появляется Микола — в чёрном костюме и при орденах.)

О л ь г а. Ну? Высказался? Доволен?..

М и к о л а. Ты, друг ситный, на меня не напирай. И глотку не больно дери. Что это ты напрочь обхождения женского не имеешь?

О л ь г а. Это позволь мне знать!

М и к о л а. А как не позволю?.. Не в пустыне живёшь, люди с тобой. И вот что я тебе скажу в последний раз: разъединственная твоя задача — человеком с людьми быть. А ты покуда вроде как с водонапорной каланчи на всех взираешь. Топчется, мол, внизу мелочь всякая, не по-моему всё устраивает…

О л ь г а. Ну, ладно, ладно, ты своё уже сделал…

М и к о л а. А я вот думаю — не всё сделал, если ты в моей семье образовалась. Рано, видать, в отставку подался, покойной жизни возрадовался… Обидела ты меня. Статьёй той до конца жизни обидела!

О л ь г а. Далась тебе эта статья! О тебе, что ли?

М и к о л а. Обо мне! Обо всех! Прожила мало, а обидеть успела многих! Не наша ты… Не моё семя!

О л ь г а (усмехнулась). Твоё, дед, твоё!

М и к о л а. Не моё! И мира тебе от меня не будет! (Уходит.)

О л ь г а. Какое теперь значение имеет и твой мир, и твоя война… (Набирает номер.) Виктора можно? Нет дома? Это вы, Григорий Борисович? Добрый вечер. Что? Уехал?.. Как уехал… Какая записка?.. Куда уехал? Как вы можете не знать? (Опустила трубку.) Уехал… Уехал… (Её начинает душить смех.) Уехал!.. (Входит Анна, смотрит на Ольгу.) Ты чего?..

А н н а. Легко у тебя всё…

О л ь г а. Что легко? Что ты мелешь?..

А н н а. В жизни всё легко было. А того, что понимание даёт, у тебя не было. Боли у тебя не было. Пройдёшь через это — поймёшь.

О л ь г а. Что пойму?

А н н а. Не дави стакан, порежешься.

О л ь г а. Уйди… Видеть тебя не могу. Нет у тебя права судить меня!

А н н а. Есть… Есть у меня право. Я и радость знаю, и горе знаю. Знаю, сколько кусок хлеба стоит, и как бывает, когда куска того нет. Сыновей в муках родила, и не было счастья лучше, когда сын мой меня матерью назвал. Умирал он, а я смерти его воспротивилась, дыханием своим его грела, пока и он не задышал… Человек только через себя других понимать учится. И если ты собой понять другого не можешь, то зачем ты?

О л ь г а. Ну и бабы пошли — одна умней другой… Потому и любить перестали. Мужика только по глупости любить можно.

А н н а. А ты не мужика люби. Ты человека люби.

Входит  Н и к о л а й.

Н и к о л а й. Ого… Праздник, мухоморы?

О л ь г а (тоном допроса). Где был?

Н и к о л а й. По квартирам ходил, за Гринёва агитировал. В одном месте спрашивают: «У Гринёва дача есть?» Говорю: «Есть». «А машина?» «И машина, — говорю, — есть». Вздохнул: «У меня, — говорит, — тоже!»

О л ь г а. Как фамилия?

Н и к о л а й. Какая фамилия?

О л ь г а. Спрашивал — кто?

Н и к о л а й. Так, лысый один.

О л ь г а. Проверить надо, что за тип.

Н и к о л а й. Хороший тип. Положительный такой мухомор, двадцать лет на заводе.

О л ь г а. Говорю, фамилия. Того, которого… Тот, который… Опять не так. Того, который — во! — про Гринёва вопросики…

А н н а. Хватит.

О л ь г а. А раньше бы за такие вопросики…

А н н а. Хватит!

Входит  А н д р и а н.

А н д р и а н. Ну и дождь!

О л ь г а. Ещё один… И тоже улыбается. А вот я сейчас твою улыбочку… (Николай загораживает её от отца.) А она тебя не любит…

Н и к о л а й. После такого дождя грибов будет… Правда, батя?

А н д р и а н. Это… Ну, да, Груша утром хвасталась — восемь белых нашла…

О л ь г а. А она тебя не любит… (Пауза.)

Н и к о л а й. Батя, ты Юрку не видел? Шляется где-то — на работу опоздает…

А н д р и а н. Успеет…

О л ь г а. А он и не знал, что она его не любит. (Смеётся опустошённо и долго. На неё смотрят почти со страхом. Врывается Наташа.)

А н д р и а н (обрадовался её появлению). Вот и Наташа, вот и доченька… Да ты что, моя матушка? Ты же в командировку?

Н а т а ш а. Вернулась. Автобус… сорок человек… (Всхлипывает.)

А н д р и а н. Автобусом поехала? Ничего, в тесноте — не в обиде…

Н а т а ш а. На Крутой горе остановились, шофёр за водой пошёл.

А н д р и а н. Правильно, там радиатор греется, подъём высокий.

Н а т а ш а. Сидим, в окна смотрим, место красивое… Вдруг автобус пятиться стал, чуть-чуть, совсем незаметно. И кто-то по дороге бежит, орёт что-то, не разобрать, только вдруг — страшно, вот тут все и заметили, что автобус пятится… А там обрыв, река внизу, все к дверям, а кто окна бьёт — ужас…

А н д р и а н. Это… На-ка, на — хлебни…

Н а т а ш а. Из автобуса никто не выбрался, стекла пластмассовые, не бьются, да и быстро всё… Земли не видно, только река блестит… Время длинное-длинное, всё медленно-медленно… Опомнилась, когда от обрыва отъехали.

А н д р и а н. Вот видишь… Это… Везучая ты!

Н и к о л а й. Ну тебя к чёрту, нагнала страху!

О л ь г а. Судить. Шофёра. Всех судить!

Н а т а ш а. Это тот, который по дороге бежал и кричал что-то, в колесо уперся. Батя… Папочка!

А н д р и а н. Ну, ну…

Н а т а ш а. Тут шофёр подбежал, в кабину вскочил — отъехали. Потом мы на следы смотрели. Одно колесо уже в обрыв ушло, уже висело. Если бы не тот, который бежал…

О л ь г а. Воспитали правильно, вот в чём дело.

А н н а. Наташа… Нет… Наташа, он жив?

Н а т а ш а. В больницу повезли…

А н д р и а н. Подвиг человек совершил.

О л ь г а. Фамилия?

А н д р и а н. Постой, моя матушка, ты лучше это — постой немного…

О л ь г а. Прочь… Как зовут героя?

Н а т а ш а. Я скажу… Я сейчас скажу. Юрий… Юрий зовут героя.

О л ь г а. Фамилия?

Н а т а ш а. Пыжов фамилия…

Н и к о л а й. Юрка…

О л ь г а. И дурак!.. Дурак! Всегда суётся не в своё дело! (Анна кидается к двери.) Видал? К нему побежала…

А н д р и а н. Что же это… Юрка… Ребята…

О л ь г а. В один день… Столько дураков в один день! (Уходит, деревянно ступая.)

А н д р и а н. Юрка… Вот… Плавка у него… На работу опоздает…

Н и к о л а й. Какая работа, батя… Батя, очнись! Ты чего?

А н д р и а н. С сердцем…

Н и к о л а й. Да ты что, батя? Ну? Лучше тебе?

А н д р и а н. Наташа, дочка… Это верно, что жив?

Н а т а ш а. Жив, папа, жив… Все около стояли, когда его в машину укладывали. Легковую на дороге остановили…

А н д р и а н. Беги к нему, дочка… Беги… Я не могу что-то… Я потом…

Н а т а ш а. Да, да… Ты, Коля, тут смотри… Я позвоню! (Убегает.)

А н д р и а н. На работу бы сообщить. Пусть заменят.

Н и к о л а й. Не нужно, батя. Я выйду.

А н д р и а н. Это… Ну, вот… Иди.

Н и к о л а й. А ты? Может, «Скорую» вызвать?

А н д р и а н. Нет… Я тут один… Подумаю.

Н и к о л а й. Ты не того, батя… Олька тут спьяну…

А н д р и а н. Не надо. Иди… (Николай уходит. Андриан один. В глубине высвечивается больничная палата.)

Ю р к а. Мама… Мама Аня… Это ты, мама Аня. Скажи что-нибудь, мама Аня…

А н н а. Потерпи, хороший мой.

Ю р к а. Вот какой у тебя голос, мама Аня… Мама Аня, что больше — одна жизнь или сорок?

А н н а. Сорок…

Ю р к а. Мама Аня, что лучше — жить или умереть?

А н н а. Жить.

Ю р к а. Мама Аня, что лучше — без рук или без ног?

А н н а. Без ног…

Ю р к а. В флибустьерском бурном море… Какой белый потолок… Мама Аня, какой же белый этот потолок!..

    В флибустьерском бурном море
    Бригантина поднимает паруса…

З а н а в е с