Авигея

Волшебная повесть-сказка для детей и взрослых о событиях не совсем реальных и не совсем фантастических отправляет читателя в мир воображения ребёнка. Автор предназначает свою книгу и родителям, которые будут читать её детям вслух, учить их и сами учиться бережному отношению к людям и животным, ко всему окружающему нас миру.

_______________
«Давай я тебя выдумаю» [повесть-сказка] — ®Авигея Бархоленко.
Художественное оформление ® Татьяна Тайганова
Челябинск, Южно-уральское книжное издательство,
1992 год. — 240 с.
ISBN 5-7688-0363-7

 

Щёлкнул английский замок. Дверь открылась. Вошла мама.

Ну что бывает лучше того мгновения, когда приходит мама!

У каждого мальчика и каждой девочки ежедневно наступает это ласковое чудо — приходит мама! Усталая мама приходит с работы, приносит в двух руках три сумки, в которых полно таинственных пакетов. А если это выходной день, то сумок и пакетов ещё больше, и если даже в этих пакетах всего лишь толстые макароны и мелкий сахарный песок, всё равно это удивительные пакеты. Их хочется любить и гладить, их хочется вытащить и поставить на стол. Они, конечно, опрокинутся, а кое-что, может быть, даже упадёт на пол, но всё равно, всё равно надо помочь маме вытащить всё-всё, а потом развернуть что-нибудь самое маленькое и вдруг обнаружить там арахисовую халву или плиточку козинаки, или скрюченные земляные орешки, или вдруг чудо из чудес — широкие тыквенные семечки!

Нет, это главное событие дня, когда приходит мама!

Федя только что изображал из коридорной вешалки парашют и спускался вниз с необыкновенной высоты, но парашют не раскрылся, и вешалка со всей одеждой оказалась на полу. Только что было так хорошо, только что на лице у мамы была такая замечательная улыбка, но сейчас мама заметит обрушившуюся вешалку, и всё хорошее кончится. Мама немедленно начнёт всякую дезинфекцию, примется всё чистить и гладить, и замечательно улыбаться ей будет некогда.

— Ёрик... Ёрик... — взмолил о помощи Федя. Глаза Ёрика на миг полыхнули зелёным кошачьим огнём, и тут же он снова стал обыкновенным задумчивым Ёриком.

— Господи боже мой, это ещё что такое? — пробормотала Федина мама, останавливаясь посреди коридора.

Федя проскользнул под её локтем и увидел, что вешалка по-прежнему лежит на полу, зато вся одежда, прицепленная к ней, аккуратно стоит вверх — ну так, как растут цветы из ящика на балконе, но при этом всё ровное и гладкое, ничто не мнётся и никакая дезинфекция не нужна.

— Фёдор, ты не мог бы точно определить, я стою головой вверх или головой вниз? — спросила Федина мама, осторожно трогая себе лоб.

— Это точно определить нельзя, мамочка, — тут же ответил Федя. — Бабушка сказала, что ни верха, ни низа не существует, потому что земля круглая.

— По-вашему, если земля круглая, то вы должны ходить на голове? — спросила Федина мама и нагнулась, чтобы повесить на вешалку свою пушистую розовую кофту.

Кофта послушно повесилась, мгновенно расправилась и встала вверх, как огромный розовый колокольчик.

— Что ж, — меланхолично проговорила Федина мама, — если кому-то удобней правой рукой чесать левое ухо...

И она спокойно прошла на кухню, чтобы расставить по местам все принесённые пакеты и начать варить воскресный обед.

Федя и Ёрик с интересом посмотрели друг на друга и одновременно почесали правыми руками левые уши.

— Ничего особенного, — разочарованно сказал Федя.

— Вполне чешется, — подтвердил Ёрик.

— А такая вешалка мне нравится больше, — сказал Федя.

— Ну да, — сказал Ёрик, — в этом случае на неё не нужно тратить гвозди.

— А мама, по-моему, хотела сказать, что я очень глупый.

— Если бы она хотела это сказать, то она бы так и сказала, — возразил Ёрик.

— А что нужно сделать для того, чтобы не быть глупым? — на всякий случай спросил Федя.

— Ну, это очень просто, — ответил Ёрик. — Чтобы не быть глупым, надо быть умным, только и всего.

— И тогда мама не станет из-за меня расстраиваться? — спросил Федя.

— Почему не станет? Станет, — сказал Ёрик. — Только тогда она будет огорчаться не потому, что ты глупый, а потому, что умный.

— А какая разница, если и так огорчается, и так огорчается? — не понял Федя.

— Большая разница, — ответил Ёрик. — Ты вот дрался с Жекой из шестого подъезда?

— Я не дрался, — сказал Федя. — Я своего друга Назара защищал, потому что Жека его дразнил.

— А нос кто кому разбил?

— Жека мне, а я Жеке.

— И тебе было больно?

— Ну, было.

— А Жеке?

— А ему ещё больнее! Он плакал, а я нет!

— А почему ты не плакал, мальчик Тамтуттам? — спросил Ёрик.

— Потому что я защищал, — ответил Федя. — Бабушка сказала, что когда защищаешь, про себя можно забыть. Вот я и забыл.

— Вот тебе и разница, — сказал Ёрик.

— Какая разница? — удивился Федя.

— Если ты умный, то это не значит, что тебе никогда не расквасят нос, — засмеялся Ёрик. — Но ты не будешь об этом думать, потому что будешь разбивать нос не для себя. А твоя мама увидит, что ты разбиваешь нос не для себя, и будет не только огорчаться из-за того, что тебе больно, но и гордиться тем, что ты смелый.

— Разве для того, чтобы быть умным, нужна смелость? — спросил Федя.

— Для этого-то и нужна самая большая смелость, — сказал Ёрик.

Федя задумался.

— А почему, — спросил он, — почему получается так, что хорошим быть труднее, чем плохим? Разве это справедливо?

— Это справедливо, — кивнул Ёрик. — Потому что трусы и подлецы не захотят заниматься тем, что трудно. Трудным занимаются только настоящие люди и герои.

Федя вздохнул.

— Почему так, Ёрик? Я то понимаю, что ты говоришь, то нет, — виновато проговорил он.

— Это потому, что ты ещё маленький, — ответил Ёрик. — И не можешь участвовать в самых важных делах.

— А какие дела самые важные? — спросил Федя.

— Общие, — ответил Ёрик. — Те, которые устраивают общую жизнь.

— Разве жизнь ещё не устроена? — удивился Федя.

— Конечно, не устроена, — ответил Ёрик. — Как она может считаться устроенной, если какой-то Жека из шестого подъезда бросает бутылки под ноги слонёнку?

— Может быть, теперь я понял, — подумав, проговорил Федя. — Очень может быть, что теперь я кое-что понял. А то я считал, что всё везде уже готовое, и удивлялся, зачем готовому нужны Жеки из шестого подъезда и почему бывает не только хорошее, но и плохое. А теперь я понял, что плохое было раньше, а хорошее появилось потом, и хорошему трудно потому, что место занято плохим.

— Я знал, что поймёшь, мальчик Тамтуттам, — ласково проговорил Ёрик.

— А ты, Ёрик, откуда всё знаешь? — спросил Федя. — Ведь ты появился на свет только позавчера!

— Я сам ничего не знаю, — сказал Ёрик. — Но лучше тебя чувствую, что знаешь ты.

— Выходит, ты — это тоже я? — проговорил Федя.

— Ну, конечно, — сказал Ёрик.

— Но ведь у тебя и хвост, и пончики, и всякие чудеса, — сказал Федя.

— Ну и что? — сказал Ёрик. — Просто всё это сначала было у тебя.

— В моей голове, да? И горячие пончики — в моей голове? — засмеялся Федя. — А что ещё может быть в голове?

— Там всё может быть, — сказал Ёрик. Федя осторожно ощупал голову.

— И всё умещается в таком небольшом шарике... Вот чудеса!

— Ты прав, мальчик Тамтуттам, — сказал Ёрик. — Это одно из немногих настоящих чудес.

Федя, естественно, хотел спросить и о других настоящих чудесах, но не успел, потому что в дверь позвонили.

 


У Фединой мамы на кухне что-то жарилось-парилось, и Федя, чтобы не отрывать её от важных дел, крикнул, что откроет сам. Он подставил табурет и отпер замок. Но дверь открывалась внутрь, и нужно было слезть с табуретки, чтобы её распахнуть. Пока Федя слезал, замок защёлкнулся. Федя опять приставил табуретку и оттянул язычок замка и быстро спрыгнул. Но замок опять защёлкнулся.

— Ну, кто к нам пришёл? — спросила мама из кухни.

— Ещё неизвестно, мамочка, — ответил Федя. — Как только я найду верёвку, я сразу это узнаю!

— Какую верёвку? — удивилась Федина мама. — Ты ищешь верёвку, а гость стоит за дверью?

— А где же ему стоять, мамочка, если он не может войти? — сказал Федя. — Я сейчас найду верёвку, привяжу к язычку, и тогда всё будет в порядке.

— Верёвку! К язычку! — всплеснула мокрыми руками Федина мама. Она отодвинула ногой табурет и открыла дверь.

— Ох, здравствуйте! У меня руки, у сына тоже... Извините, пожалуйста!

— Грустный Человек! Грустный Человек! — радостно запрыгал Федя.

— Феодор! — строго сказала Федина мама. — Будь добр называть Игоря Николаевича по имени и отчеству.

— Здравствуй, дяденька Игорь Николаевич! — тут же исправился Федя. — Ты пришёл поиграть со мной в настоящее?

— Вероятно, — согласился Игорь Николаевич и положил свою шляпу на чьё-то растущее низом вверх пальто. — Боюсь, что я снова пришёл не вовремя, но я не мог оставаться один после того, как вернулся от Волка.

— От кого? — спросила Федина мама.

— И сегодня ему хуже, чем было вчера, — сказал Игорь Николаевич.

— Это печально, — сказала Федина мама. — Хотя я и не понимаю, о чём вы говорите.

— Ну, как ты не понимаешь, мамочка! — воскликнул Федя.— Мы же тебе рассказывали! Это тот Волк, который не ест и не пьёт и не хочет ни на кого смотреть. Он не хочет потому, что его привезли из его леса в наш город.

— Да, — подтвердил Грустный Человек, — он не хочет забывать свой дом. Я попробовал доказать ему, что в зоопарке тоже можно жить. Но он мне ответил, что он не человек, чтобы жить в клетке.

— Ну да, — сказала Федина мама. — Животных следовало бы помещать в зоопарк только с их согласия.

— Вот именно, — грустно сказал Грустный Человек. — Но спросить других о согласии мы, как всегда, забываем.

— Ему очень-очень плохо? — дрогнувшим голосом спросил Федя.

— Он умирает, — ответил Грустный Человек. — Он сказал, что умрёт сегодня ночью.

— Не надо... — едва слышно выговорил Федя, прижавшись к коридорной стене и видя перед собой непокорного зверя в вонючей клетке. — Не надо, Рыжий!

— Надо, — возразил Рыжий, не двигаясь. — Раз другого выхода нет, то надо.

— Я не хочу! — Федя оторвался от стены и бросился к своей маме и стал стучать в неё крепкими кулачками, как стучатся и запертую дверь. — Я не хочу, чтобы он умер! Сделай что-нибудь! Сделай, потому что я не хочу, чтобы все из-за нас умирали!

Елена Дмитриевна с упрёком посмотрела на Грустного Человека.

— Нужно ли было об этом говорить, Игорь Николаевич? — проговорила она, стараясь удержать руки сына, но не отступая.

— Нужно, — виновато сказал Игорь Николаевич. — В том-то и дело, что нужно.

— Не знаю, — возразила Елена Дмитриевна, взглядом показывая на стучащегося в запертую дверь сына. — Не знаю...

— Надо, — упрямо повторил Грустный Человек. — Потому что умирать заставляют те, кто не знает, что такое смерть. Поэтому пусть он знает.

Елена Дмитриевна прижала к себе голову Феди и посмотрела в окно на тихий день, посмотрела на кухонный стол, уставленный досками с рядами пельменей. Она подумала о мирной и счастливой жизни, которой они живут. Она подумала, как хорошо всем вместе садиться за обеденный стол и какие вкусные будут пельмени.

Но почему её мальчик стучится в закрытую дверь?

Елена Дмитриевна отстранила от себя сына и сказала:

— Ты зря молотишь меня кулаками. Я не умею ловить волков, и у меня нет для них клеток. И ключей от этих клеток у меня тоже нет.

— А у кого ключи есть? — с надеждой спросил Федя. — Где живёт тот, от кого всё зависит?

— Он нигде не живёт, — сказала Елена Дмитриевна. — Потому что того, от кого зависело бы всё, не существует совсем.

— А что же существует? — спросил Федя.

— А существуют все, от которых зависит немного, — ответила Елена Дмитриевна.

— Тогда немного зависит и от меня? — спросил Федя. Федина мама на это не ответила и повернулась к Грустному Человеку, который смотрел на них с непонятной улыбкой.

— Игорь Николаевич, может быть, нам обратиться к директору зоопарка и попросить? — предложила Елена Дмитриевна. Грустный Человек отрицательно покачал головой.

— Я обращался, — сказал он. — Я просил. Но он заприходован.

— Кто? — не понял Федя.

— Волк, — ответил Грустный Человек. — И все остальные тоже.

— Как он может быть заприходован, если он пришёл не сам? —спросил Федя.

— Ну, можешь считать, что он запривозован, — сказала Федина мама. — Просто это значит, что Волк числится в ведомости.

— Пусть его отчислят! — сказал Федя.

— Правильно, — сказал Грустный Человек. — Но для того, чтобы его отчислили, нужно сдать его шкуру.

— Игорь Николаевич! — возмущённо воскликнула Елена Дмитриевна. — Ну, что вы говорите, Игорь Николаевич!

— Да, ну да, — виновато взглянув на Федю, согласился с Еленой Дмитриевной Игорь Николаевич. — Но именно так мне сказали в дирекции.

Федя перестал стучаться в свою маму. Федя перестал задавать вопросы Грустному Человеку. Он отступил от всех на шаг и крикнул:

— Я всё равно его спасу!

Грустный Человек кивнул:

— Я это знал, потому и пришёл.

— Тогда пойдём со мной, — позвал Федя.

— Пойдём, — согласился Грустный Человек и протянул маленькому мальчику свою большую руку.

Коридор был длинным, и им показалось, что они опоздают. Они постучались, и дверь открылась бесшумно.

Грустный Человек увидел грот из цветных камней, протянувшийся вдоль целой стены. Грот был освещён, заполнен водой, в нём плавали золотые рыбки с длинными хвостами, круглые серебряные склярии, бархатисто-чёрные моллинезии, на дне рылись тёмные усатые таракатусы. С потолка свешивался восьминог, похожий на лешего. На другой стене висел настоящий парус, и Грустный Человек тут же почувствовал вокруг себя простор и прохладные брызги и понёсся в смутную даль, совсем не уверенный, что имеет на это право.

— Бабушка, мы пришли спасать Рыжего Волка, — услышал он сзади голос Феди и торопливо вернулся из смутной дали к тёмному берегу. — Мы должны его спасти, потому что он умирает, чтобы не сдаться.

— Я давно вас жду, — ответила на это удивительная Федина бабушка, освещённая живым светом из каменного грота. — Я давно жду вас, — сказала им прекрасная женщина в одежде светлой и яркой, как морская вода под солнцем, сказала им женщина с мягкими руками, простёртыми над миром. — Я так давно жду вас, — сказала она, печальная и бесконечная, с глазами матери и белым лицом судьбы. — Я жду...

"Со мной опять что-то происходит, — подумал Грустный Человек. — Я опять хочу того, чего нет, и опять надеюсь. И опять мне кажется, что всё возможно, всё рядом, что нужно сделать только шаг и протянуть руку — и мир поверит и родит в ответ красоту, но я боюсь испугаться себя и обмануть, пусть кто-то поможет мне, пусть этот мальчик и этот голос проведут меня через страх, и эта комната будет — как станция пересадки, и голос — как ответ на незаданный вопрос".

— Тогда мы пойдём, бабушка, — произнёс мальчик, полный мужества и веры в то, во что взрослые забыли или стыдятся верить. — Мы пойдём!

Мальчик подошёл к стене, на которой голубым мелком был нарисован Волшебный Голубой Город с остроконечными крышами. Мальчик толкнул нарисованную дверь.

"Она откроется", — подумал Грустный Человек.

Дверь открылась.

"И я туда войду, — подумал Грустный Человек. — Я войду в Волшебный Город с остроконечными крышами. Я войду, потому что передо мной открылась волшебная дверь".

И он позволил себе стать ребёнком и поверить в придуманный мир. Он неудержимо жарким желанием пожелал справедливости и не заметил стены, преграждавшей путь.

Он шагнул, и стена пропустила его.