Авигея

© Авигея Бархоленко
Из сборника "Липовый чай", 1983 г.

Шум толпы, скрежет тормозов, стремительный рев самолёта, мелькание рекламы: пейте яблочный сок, пейте яблочный сок. За незашторенным окном огни чужих комнат. И опять этот репродукторный голос: «Граждане, соблюдайте правила уличного движения, переходите улицу только...» Уверенный голос, у меня никогда такого не будет.

Как всегда, она в кресле-качалке – по-моему, это единственное место в нашей квартире, где она чувствует себя удобно. И, как всегда, она вяжет. Не прерывая работы, качнется раз-другой, чуть скрипнет плетеное кресло – я ожидаю этого, мне нравится его скрип, напоминает что-то из детства, вроде меня везут зимой в санях. Хотя наверняка знаю, что никаких саней в моем детстве не было, я весь городской. А может, этот скрип приятен потому, что похож на разговор? Ведь мы молчим, молчим сегодня, вчера, завтра, молчим всегда, молчим уже давно.

Я делаю вид, что читаю газеты. Она считает петли и улыбается. Не будущему же моему носку она улыбается?

За стеной поставили пластинку: любовь – кольцо, а у кольца начала нет и нет конца... Новое в экономике: не покупайте пластинок, их покупают ваши соседи. Военный переворот в Гондурасе... Наша область перевыполнила план хлебопоставок... Землетрясение в Чили... За вечер два десятка слов. Какие новости? Никаких. А у тебя? Тоже. Ты скучал без меня? Конечно, а ты? И я конечно... Отважный поступок Коли Митина... Настолько «конечно», что обоим надоело спрашивать. Но каждый о чём-то думает. И оберегает свои мысли с такой тщательностью, какой, вероятно, никогда не заслужит ни одна вещь.

Кто-то звонит, молодец. Алло! Что? Какая прачечная? Ах, в которой стирают! Уважаемая, нашу квартиру принимали за фабрику индпошива, загс и бюро находок, но до прачечной еще не доходило. Так что пейте яблочный сок!.. Один-ноль в мою пользу.

Сегодняшний план выпуска трикотажных изделий выполнен. С чувством глубокого подъема. Сейчас можно полить цветы. И снова забраться в кресло. Взять книгу. Ага, Блок. Сегодня Лада читает Блока. Знаю всё. Только не знаю, о чём она думает.

О чём ты думаешь?

Улыбнулась и пожала плечами. За окном реклама: экономьте электроэнергию, экономьте...

Экономьте электроэнергию. После этого всегда хочется зажечь лишнюю лампочку. Правило, не зафиксированное в учебниках: чем больше что-то повторяется, тем скорее перестает существовать. А помнишь – комната в общежитии – вечернее солнце – Лада уронила книгу за окно – ты спустился за ней по водосточной трубе. Какой был этаж? Седьмой? Нет, шестой. Как говорил – Лада, я люблю тебя. Мне очень нравилось говорить – я люблю тебя. Как будто степь и много ветра. Теперь я тоже говорю. И это привычно, как зубная щётка.

Алло! Нет, это не прачечная. Совершенно в этом уверен. Пожалуйста... Ну и голосок. Похож на касторку. Им можно прочищать городскую канализацию.

Так о чём я думал? Да, я думал о том, что сейчас тоже её люблю. То есть я подумал немного не так. Ну, не важно. Раньше у нас была игра: мы запоминали время, когда нам хотелось позвать другого, а потом встречались и проверяли, правильно ли другой услышал. Ошибок тогда не было. А почему бы не позвать? Лада... Ты слышишь меня, Лада? Я – люблю – тебя. Не слышит. Перевернула страницу. Или делает вид, что не слышит.

А если бы она – в который раз – сказала: я тоже люблю?

Тупик. Когда чего-то очень много – это всё равно, что ничего нет.

Землетрясение в Чили. Отважный поступок Коли Митина. Ну да, любовь. Условие, на котором двое живут в одной комнате. Деталь семейного туалета.

Или я ударился в цинизм, чтобы развязать себе руки? Всему есть причина. Причина – уже оправдание.

Как будто дело в оправданиях. Просто жизнь превратилась в остановку. Чьи-то поезда уходят, а нашего нет. И неизвестно, один ли поезд мы ждём.

Нет конца. Ещё вопрос – стоит ли радоваться. Хорошая жена у кандидата, но лучше, когда её нет дома. И как он пишет диссертацию? Наверно, обвязывает голову полотенцем. В чём дело? Там ещё два куплета. А, поругались. К чертям собачьим. Это кандидат. Ты ничего не смыслишь. В чем-то ничего не смыслит. Это сама. Опять к чертям. Ого. Это он пластинки. Об пол. Наука требует жертв.

Так о чём я думал? Я думал о том... Хорошо, что с другой стороны живёт художник, а не кларнет-а-пистон. И хорошо, что у него нет жены. Легок на помине опять вколачивает в стену гвоздь. Значит, закончил новую картину. Надо попросить у него одну – вдруг станет великим, когда умрёт. Всё. Повесил. Пойти посмотреть? Нет, у него неприятная привычка угощать всех картошкой в мундире. И опять начнет говорить, что скоро ему разрешат выставку. Или пойти в кино? Вчера мы неплохо провели вечер.

Мы прекрасно провели вечер. Очаровательно провели вечер.

Да, прачечная слушает! Работает. Круглосуточно. Принимает. И одеяла. С предварительной замочкой. Да, новый способ. Опыт во всесоюзном масштабе. Пожалуйста.

А ты ничего не хочешь отдать в стирку? Напрасно. Принимаю одеяла, диваны и тумбочки. Утюжу и пришиваю пуговицы.

А ведь я даже себя хочу надуть. Поглубже запихиваю самое главное, делаю вид, что ничего не случилось.

Не верьте мне! Случилось! У неё был удивительный голос! Мы с Ладой пошли в клуб, перед началом кино были танцы, Ладу пригласил какой-то тип. – Ну, уж и тип. Не притворяйся, что ревнуешь. Да я и не говорю, что ревную. Тип как тип. – Потом погас свет. Это кто-то нарочно устраивает такие штучки. Свет погас, все сказали ах, потом засмеялись, потом стало тихо. И я почувствовал – что-то произойдет. Хотя знал, что происходить нечему. Но это приблизилось, это произошло – я почувствовал, что она рядом.

– Кто вы? – спросила она тихо.

– Не знаю, – сказал я.

– Я тоже не знаю, – сказала она, – не знаю, кто я и зачем.

В зале чиркали спички, от спичек не становилось светлее, только люди были как тени, и я тоже был как тень, и мне было легко и странно, и не хотелось, чтобы загорался свет.

Но свет зажегся, я увидел около себя девушек, и ни одна не смотрела на меня. Ко мне подошла Лада, мы пошли танцевать, и я ни о чём не думал, ночью мы возвращались домой, покорно пахли осенние листья, меня вдруг пронзило сожаление, как будто я потерял что-то, и я вспомнил этот голос в тумане, этот удивительный тихий и грустный голос, и засмеялся, а ночью мне снились огромные цветы.

Вот и всё. Не понятно, почему я боялся думать об этом. Опять виляешь. Виляешь, как собачий хвост. Ты боялся потому, что у тебя там, на дне, мучается ещё одна мысль, которой ты не даешь родиться.

Алло! Ах, это вы? Уже замочили? Поздравляю. Как что делать? Стирать, естественно.

Два-ноль в пользу прачечной. Даже моя прекрасная Лада засмеялась. До сих пор как девчонка – острые плечи. Только нос почему-то другой. Тощий, будто его морили голодом.

Нет, так решительно нельзя – молчать весь вечер! Почему она не подыщет какую-нибудь тему? Можно рассказать о том, что было на работе. Или о том, как ей хочется купить новые туфли. Или о погоде. Говорят же люди о погоде. Ну да, можно сказать, что сейчас душно. Я и сам чувствую, что душно. Что пойдёт дождь. Да, это великолепно, если пойдет дождь.

Поговорили. Хорошо, что она молчит.

По-моему, нос у неё стал больше. И сколько можно читать. Если жена читает стихи, это значит, что муж ей надоел.

Этот потрясающий порядок. За всё время ни разу не поругались. Нет, я живой человек, я за здоровые противоречия. Небольшая перебранка укрепляет семью. Даже пыли нет. Идеальная жена. Ни за что не поцелует раньше одиннадцати часов.

Короче говоря, ты вполне созрел для банальной интрижки.

Глупости. Не мысли, а стая блох. Могу я хоть минуту ни о чём не думать? Закрыть глаза и ни о чем...

– Кто вы?..

А если бы мысли гремели, как репродуктор? Если бы она догадалась, что я сошёл с ума от этого голоса? Слава богу, мы своевременно научились лгать. Какой тихий, матовый голос... Голос, для которого нет препятствий.

– Кто вы?

– Не знаю. Разве может человек знать, кто он. Мой отчим бил мою мать каждое воскресенье. Я взял кухонный нож и пошёл его убивать. Он сидел на кровати и стаскивал сапог. Увидел нож, раскинул руки и умер. Совесть меня не мучила, но на всякий случай я раз пять вытаскивал утопающих. Мой друг уехал в командировку и поручил мне охранять его невесту. Он вернулся через неделю после нашей свадьбы. Кто же я?

– Я тоже не знаю, кто я и зачем.

– Наверно, мы всё сразу и ничто в отдельности. И никому не надо узнать, зачем мы. Можно только утешать себя мыслью, что мы существуем друг для друга.

Не везет кандидату – всё разбил, а эта цела.

Опять загробный репродукторный голос: не подвергайте свою жизнь опасности, переходите улицу только в указанных местах. Обо мне трогательно заботятся. Не подвергайте свою жизнь...

Подвергну!

– Как вы смогли найти меня?

– Не знаю. Раньше мне иногда удавалось отгадывать мысли. Я должен был увидеть вас, я уже не мог иначе.

– Я поняла это. Я поняла, что не стоит оттягивать. Я поняла это раньше, чем Вы пришли сюда,

– Вы думали об этом? Думали обо мне?

– Не радуйтесь, это не значит, что я думала о вас хорошо.

– Когда же я успел провиниться перед вами?

– Не обязательно передо мной. Всё новое начинается с измены старому.

– Ну, это зависит от системы отсчёта. Ведь можно сказать иначе: так начинается возрождение.

– Для вас – возможно. А для тех, кого вы оставили дома? Может быть, для них это смерть?

– Я не вижу вашего лица. Вы как будто специально выбрали самое тёмное место.

– Мне так легче. Я даже надела вуаль, которую носила моя бабка. Чтобы завтра днём, когда я пойду с авоськой, вы не узнали меня. И могли спокойно оттолкнуть, когда подойдет трамвай.

– Однажды я поставил эксперимент: уступал дорогу, как испанский гранд, подсаживал старушек в троллейбус, честно отстаивал все возможные очереди. Результат превзошёл ожидания: я создал пробку в дверях, троллейбус уехал без меня, за опоздание мне вывесили выговор, из двух очередей меня выпихнули, а в третьей ничего не досталось.

– И как у вас получается в остальное время, когда не идёт эксперимент?

– В зависимости от обстоятельств и настроения. Нет, разговаривать и не видеть глаз... Вы лишаете меня основной информации.

– Это к лучшему, уверяю вас. Здесь напротив скамейка, можете сесть.

– Благодарю. В самом деле, почему бы нам не сидеть на разных скамейках или даже спиной друг к другу. Мир разнообразен, и кто-то должен сидеть и таким образом.

– Так вы тоже думаете иногда о бесконечности?

– Совсем не думаю, меня от неё тошнит.

– Что вы, это очень весело. Представьте бесконечное количество скамеек и бесконечное количество нас. Сидят, сидят... Говорят, говорят... Очень весело.

– Ваш голос. Он мне снился. Я даже слышал его наяву. Хотя вы не могли быть рядом.

– Как знать.

– Ну, что вы! Квартира на восьмом этаже, английские замки, кроме меня и жены ни одной души. Даже кошки нет. Но я могу поклясться, что слышал ваш голос.

– И что же он говорил?

– Всё. И ничего. И опять всё.

– Это слишком много.

– Но тогда в клубе – вы на самом деле хотели что-то сказать. Вы не успели, потому что зажёгся свет. Черт побери, свет всегда зажигается не вовремя.

– Но мы всё поняли – и вы, и я. Зачем спрашивать?

– А если я понял не так или не понял вовсе?

– Вам нужна определенность? Зачем? Одеть чувства в слова и обезопасить себя от будущего?

– Голос, голос...

– Добиться, чтобы не иметь.

– Я всегда знал ваш голос. Но услышал – только теперь.

– О, да, вы услышали только теперь.

– Всё качается, всё уплывает. А я – как потерпевший кораблекрушение. Не могу представить, куда меня вынесет следующая волна. Вы ждали меня? Вот сейчас, когда сюда шли... Вы ждали?

– Я была уверена, что вы здесь окажетесь.

– Когда-то я очень любил это место. Тогда деревья ещё не были такими густыми. Я не бывал здесь целую вечность.

– А я прихожу сюда часто.

– Скажите, вы рады? Хоть немного? Чуть-чуть?

– Нет.

– Не может быть. Тогда бы вы не пришли.

– Не надо об этом.

– Не понимаю. Вам что-то не нравится? Мне – уйти?

– Разве вы уйдёте?

– Но если вы не хотите...

– Я этого не сказала.

– Вы хотите, чтобы я остался?

– Я не сказала и этого.

– Но хотите же вы чего-нибудь?

– Как всякая женщина – невозможного.

– Обнадеживающе. Я как раз специализируюсь в этой области. Должен признаться, что испытываю странное ощущение. Как будто меня подняли за воротник и выколачивают пыль. Вы сказали – хотите невозможного. Но бывают чудеса, и, допустим, ваше невозможное стало явью. Что тогда?

– Не люблю чудес.

– Но всё-таки! Вы будете счастливы?

– Мне кажется, кончится тем, что я отвернусь от чуда.

– Чтобы жаждать новых чудес?

– Возможно.

– Нелепость, вам не кажется?

– Как знать. Может быть, суть человека.

– Даже в любви?

– В чём, в чём?

– Вы уже забыли, что значит это слово?

– А что оно значит?

– Вы смеётесь, но я попробую ответить. Близость. Или нет, я сказал неточно. Постижение друг друга. Постижение, постоянный интерес и единство.

– Полноте! Со временем и постигать-то становится лень.

– Не верю. Вы говорите не то, что думаете. Только не знаю, с какой целью.

– Я говорю о том, что есть. Например, вы – разве вы пришли сюда не потому, что вам стало скучно в другом месте?

– Вероятно, можно сказать и так.

– А разве там не начиналось с постижения друг друга и с того самого единства душ? Не зря, надо полагать, вы когда-то любили эту рощу?

– Зачем это вам? Зачем вам, чтобы я был виновен и подл? Да, я готов признать, что виновен. Но не по отношению к вам.

– Пока не по отношению ко мне.

– Странный у нас разговор. И все это странно.

– Это должно было произойти.

– Что? Наша встреча? Серьёзно? Вы верите в это?

– Забавно, до чего вам хочется быть традиционным. Наша встреча предопределена, мы созданы друг для друга. А мы не созданы друг для друга! Мы ни для кого не созданы! Вы слышите? Ни для кого! Мы одни! Вы хоть когда-нибудь чувствуете, насколько мы одни?

– Вы от чего-то очень-очень устали. Я прав?

– Не знаю. Наверно. Устала, да. Смертельно устала. В дороге всегда устают.

– Это потому, что вы – пешком. Несовременно.

– Пожалуй.

– Тоскуете о прошлом? Кинжалы, дуэли, серенады? Яркие картинки на кубиках у ребёнка. За измену смерть, верность до гроба, роковые клятвы... Разноцветные черепки дикарей.

– От прежнего мы ушли, я не спорю, и уверяю вас, нисколько о том не сожалею. Но мы на полпути. Мы пока не пришли к новому, которое требовало бы такой же отдачи сил, как прежняя все поглощавшая любовь. И что? Ни вернуться, ни достичь. Нет, вернуться мы уже не можем. Сомнения и практицизм века. Но чем мы, повзрослев, заменим детскую полноту и безусловность чувств? Впрочем, не мы, а другие. Мы только ступенька, на которую кто-то встанет, чтобы сделать новый шаг.

– Ну, зачем же так.

– Задевает? Спокойнее считать себя вершиной, конечно.

– Вершина не вершина, но всё-таки. Ни мне, ни вам никто не всадит кинжала в грудь из-за угла.

– А жаль! Может быть, вы тогда предпочли бы остаться у телевизора.

– А вы бы предпочли, чтобы меня убили?

– Ну нет, конечно. Но тогда цена вашего присутствия здесь была бы иная. Впрочем, любовь, которая пожирала людей, как древнее чудовище... Нет, я не хотела бы того, что было, этой беспощадности, жертвенности, рабской покорности. Конечно нет! Пусть раньше от любви умирали, а теперь только переселяются из квартиры в квартиру – все равно нет...

– Вот видите. О чём же тогда тосковать?

– Душевный вакуум. Он требует заполнения. Чем? Я тоскую, потому что – пусто. Я тоскую о полноте.

– Не так уж плохо и то, что есть.

– Да, да, любовь с поцелуями перед уходом на работу, с совместными походами в кино, чтением стихов и лыжной прогулкой по воскресеньям.

– С грибами. Сейчас осень.

– Грибы. Великолепно. Люблю грибы. Раз грибы, то никаких вопросов... А там-то, там? Внутри? Откуда вы знаете, какой демон одолевает чью-то душу, какие поступки совершают в мыслях ваши счастливые люди? Лыжная прогулка... Да если бы мы не стояли над собой с бичом укротителя, если бы не боялись самих себя... Да знаете ли вы хотя бы свою жену? А вы – да решитесь ли вы хотя бы лучшему другу признаться в своих мыслях? Лыжная прогулка. Мирная лыжная прогулка. Славная получилась бы прогулка!

– Послушайте, но нельзя же... Может быть, это проявление высшей силы человека – преодолевать себя?

– Но сегодня вы не захотели преодолеть себя?

– Вы... Вы говорите так, будто я ваш враг.

– Может быть. Всё может быть.

– Давайте оставим это. Не решить нам сегодня таких проблем. Право, давайте оставим. К тому же любовь скорее практика, чем теория.

– Я запрещаю вам подходить ко мне.

– А если вы единственная женщина, которую я хочу любить?

– Боже мой, ну зачем вы повторяетесь?

– Вы ошиблись, я не мог повториться, потому что ещё не говорил этого.

– Но это говорил мой муж!

– Что ж. Похоже, вам нравится бить меня. Пожалуйста.

– Шли бы вы домой...

– Поздно. Вы сами знаете, что поздно.

– Зато было бы чем гордиться целую жизнь.

– Ну что вас так беспокоит моя нравственность?

– Я думаю о вашей жене. Если бы я оказалась на её месте... Я вас прошу – вернитесь домой! Я буду любить вас. Клянусь, я буду любить вас! Всю жизнь! Вернитесь домой!

– Ещё успею.

– Да, да, конечно. Вы успеете и здесь, и там. А вы уверены, что ваша жена сейчас дома?

– То есть? Что вы хотите сказать?

– Вы только для себя делаете исключение? А почему и другой не может решиться на то, на что решился один?

– Я, признаться, не смотрел на ситуацию с подобной точки зрения. Вам хочется узнать, как бы я на это реагировал? Спокойно. Я за равноправие.

– Интересно, что же это – широта убеждений или верх подлости? На подлость это похоже всё-таки больше. Так мы договорились? Вы идёте домой, и мы больше не встречаемся, договорились?

– Ну нет, я пришел сюда не для этого.

– А для чего же вы пришли?

– Игра в жмурки – очень милая игра, но при условии, что она не длится слишком долго.

– Другими словами, вы хотите, чтобы я стала вашей любовницей. Я достаточно чётко выразила вашу мысль?

– Даже слишком. И откровенно говоря, я не собираюсь от этого отказываться. Отнюдь. Хоть вам и нравится выпускать мысли нагишом.

– И если я... Если я пойду с вами – вы оставите семью?

– Никогда в жизни! Загубить таким способом ещё одну любовь – никогда! А вы? Вы готовы хоть сейчас убежать от своего мужа?

– Совсем нет. С чего вы это взяли! У вас есть основания думать обо мне подобным образом?

– Не подумайте, что я хочу вас как-то обидеть, но вы, кажется, тоже пришли в это поэтичное место. Или вы заглянули сюда по дороге за покупками?

– Нет, я вышла прогуляться.

– В одиннадцатом часу вечера?

– Иногда я гуляю и ночью. Но сегодня у меня была и другая цель. Я знала, что вы здесь будете, и пришла сказать... Да, я пришла сказать, что я вас ненавижу... Мне очень жаль, но я вас ненавижу...

Каждый день после работы он идет через этот сквер. Он и сейчас там. И пойдёт вечером. Идёт и садится на ту скамейку. И ждёт. Она не приходит, а он ждёт.

Как будто верность существует для того, чтобы её проверять! Если бы я знала, что так будет... Теперь поздно. Колесо завертелось.

Что же так болит в моем теле? Сердце? Мозг? Но я чувствую, как вопиют руки, колени, ступни, каждая мышца задыхается

и просит помощи. Или смерти, лишь бы это кончилось.

У меня есть снотворное, я каждый день перекладываю его, стараясь спрятать подальше и забыть, но не забываю, а только держу себя на привязи, на что-то надеясь. Выкинуть бы эти порошки в мусоропровод, но я подозреваю, что если выкину, то побегу разрывать мусор, чтобы найти их и снова прятать, всё ближе и ближе передвигаясь к запретной черте. Игра с собою, я понимаю. Я не решусь на это. Но мне так больно, что хочется решиться, и оттого, что я могу это сделать, мне становится немного, совсем немного легче.

Какими же нитями, какими плоскостями души мы так прикипаем к другому человеку, что даже когда он кажется ненужным и скучным, мы не можем от него оторваться? Не оторваться даже тогда, когда ненавидишь.

Сколько тут всего, сколько всяких ощущений, сколько противоречивых желаний! Каждый день я хочу ему отомстить. Лежу без сна и наслаждаюсь тем, что он в моей власти. Убивают же другие – и я могу. Я знаю, что могу. Вчера я разбудила его и попросила не спать. Он только какое-то мгновение смотрел удивлённо и сразу понял. Он отвернулся, спрятал глаза, но я успела заметить, что он понял. Мы сыграли три партии в шахматы. Три ничьих. У него первый разряд, а я играю от случая к случаю. Он играл в полную силу, он стремился меня победить, как будто выигрыш в игре давал ему выигрыш в жизни или как будто этим он доказывал мне что-то важное, какую-то свою правоту и какую-то мою неправду. Я же видела его построения так прозрачно, как будто расписанные наперед ходы лежали под стеклом у меня на столе. Последнюю партию мы доиграли утром, он едва не опоздал на работу.

Сейчас он сидит на той скамейке. Я это вижу так же ясно, как в игре, или как будто эта скамейка стоит перед моим окном.

Конечно, у него тоже не лучшее состояние, но такой боли, как я, он не испытывает. Это возмущает меня своей несправедливостью, неравенством, мне кажется, что было бы легче, если бы ему было так же больно, как мне.

Как всё это может уживаться во мне? За завтраком он порезал палец, я увидела его кровь, и у меня обмерло внутри от сострадания, судорогой прошла по телу в тысячу раз увеличенная его ничтожная боль. Я отдала бы ему всё, нужна кровь – кровь, нужны деньги – деньги, нужна жизнь – жизнь. Или на каторгу за ним, как декабристка, если было бы возможно...

Господи, помоги мне его не убить!

И та, другая, последняя месть... Отомстить тем, что сказать ему всё. Он не знает. А я могу сказать. Сейчас, через минуту, в любой миг. Сказать и разрушить. Все разрушить. Себя, его, нас... И это страшнее моей смерти.

Но он не поверит этому. Никогда не поверит. Он уже ослеп. Теперь он будет верить только ей. Будет покоряться любому её движению, а жена... Ну, что вы – жена в это время сидит дома, штопает ему носки, у жены будничный голос и будничные мысли.

Опять этот телефон. Как будто люди. Как будто голоса. А никого нет, только шум.

Нет, не телефон. Это во мне. Звенит. Длинно, как провода.

Его шаги... Его шаги! Его шаги...

Я не хочу видеть его!

Бедняга, у него спина как у побитой собаки. Как совсем по-другому он молчит. Замкнуто и тяжело. И упрямо хмурит лоб – снова пойдёт сидеть на скамейку. Надень плащ, сегодня прохладно. Ещё немного, и к нему придёт отчаяние. А когда придет отчаяние, он действительно начнет любить. Не меня.

Качнулось. Линии сломались. Это забавно. Косое окно. Тупой ромб. Стол наклонился. Но тарелки не падают. Можно жить и так. Когда сломаны линии.

Начнет убегать, скрываться, брезгливо морщиться. Я буду покинутой. Опять звенит. Звенит, звенит...

Или сказать? Сказать – и тогда уже всё. Он не простит. Я тоже не прощу. Не прощу ему, потому что он будет унижен.

Можешь идти к скамейке и верить, что она придёт. Можешь её любить. Я не скажу.

Каждая минута – как на крест. Как на казнь. Схватка с собой. Схватка, в которой не будет победителей. Скорей бы он ушел. Он мне неприятен. Мне неприятна его шея. В ней что-то первобытное. Дикое, как пещера. Пусть он уйдёт.

Боже мой, он убирает со стола! Натяжка, дорогой. Ты переиграл. Вот вода и мочалка – я думаю, ты можешь и перемыть все это. Забрызгал костюм? Досадно. Особенно перед свиданием. Но ничего, несколько дней тренировки, и тебя примут судомойкой. Что-то разбилось? Бывает. Со стола нужно стереть – вот тряпка. Прелесть, а не муж. Теперь я буду знать, когда ты собираешься мне изменить. Ну, теперь всё? Неужели он меня ещё и поцелует? Ты и это смог. Где же твои тридцать серебренников, милый?

Ну, иди. Теперь твой вечер оплачен сполна. Жена останется дома и будет вспоминать, как ты был нежен с ней, уходя к другой.

Его шаги. Его шаги... Как будто отрывают и давят куски сердца. Я сейчас задохнусь. Вот и хорошо. И настанет покой.

Граждане, переходите улицу только при зелёном свете. Красный свет – опасно для жизни – красный свет опасно для жизни... Какое постоянство у этого репродуктора.

Мне пора. Мне уже давно пора.

Когда я решила это? Сейчас? Или прежде чем всё началось?

Я оттягиваю, я медлю, я хватаю последние минуты покоя – у меня их больше не будет. Я слышу, как ты зовешь меня. Мне жаль тебя – ты не знаешь, чего хочешь.

Телефонный звонок. Еще один. Звонки, звонки со всех сторон, вся земля как звонок в пустую комнату. Кто-то должен открыть дверь.

Мне пора. Ты победил. Сегодня она придёт.

Мне пора.

– Вы молчите... Почему вы молчите?

– Я не молчу. Я слушаю.

– Кого?

– Вас. Себя. И то, что вокруг.

– Какая-то странная тишина сегодня...

– Она звенит. Как весенний лёд, когда рассыпается на миллионы длинных, прозрачных кристаллов.

– Я ничего не слышу. Даже ветра нет.

– Вы слушаете не там, надо слушать в себе. Вы постарайтесь.

– Где-то далеко – плач ребенка... Трамвай на повороте... Ария Ленского... И рок... Сухой шелест шин, пыль скрипит... Чья-то собака, маленькая, вздорная, наверно болонка, белого цвета, её давно не мыли... У нас рядом живёт бывшая актриса, водит дворнягу на поводке, у дворняги несчастная морда, ей хочется на помойку. Но это не по теме. Просто жалко псину.

– А актрису?

– Актрису – меньше, она не может перевоплотиться в

собаку. Вероятно, она была плохой актрисой. А может, мы говорим чушь?

– Может быть.

– Слышите эту акацию? Она скрипела точно так же и десять лет назад. Всегда, среди тишины, когда другие деревья немеют.

– Они уходят,

– Деревья?

– Им надоедает стоять на одном месте, и они уходят, и акация сторожит их отсутствие. Это придумал мой братишка, когда учился в пятом классе.

– А я на мгновение поверил.

– Мгновения. Как они звенят, разбиваясь.

– Ваш голос... Ваш таинственный голос. Раньше были сирены. Легенда. А вы – жизнь. А ваши руки, ваши прохладные, мраморные руки... Хочется умереть.

– Не надо преувеличивать. Клянусь!

– И клятвы. Не надо клятв.

– Я готов умереть для вас.

– В самом деле? Это можно быстро. Лестница на крышу. Внизу асфальт. Один шаг. И вместе. Уже навсегда. Пошли?

– В этом доме девять этажей!

– Вполне достаточно.

– И всегда мои романы начинаются то с водосточной трубы, то с крыши.

– Видимо, вас привлекает высота.

– Но похоже, я стал клятвопреступником? А разве нет?

– Вы меняетесь, каждое мгновение вы меняетесь. Мне кажется, что я приблизился, но вы опять далеко. Вы заставляете страдать.

– Возможно, я учу любить.

– Надеюсь, я умею это не хуже других?

– Многие из других не пошли дальше приготовительного класса. Остальных выгнали за неуспеваемость.

– А вы?

– Маленький человек, встретившийся на моем пути, ведь я – женщина! Я женщина, начало и смысл жизни.

– Ты сумасшедшая!

– Конечно.

– Очень подозреваю, что вы хотите стать похожей на библейскую царицу, которая говорила загадками.

– Я и так царица. Как и каждая из нас.

– Угу. А я, презренный, руку протянул!

– Обычный ямб. Каяться надо хотя бы амфибрахием.

– Знаете что? Я лучше пойду.

– Идите.

– И пойду. И пойду! И уйду!.. А что такое амфибрахий?

– Как быстро вы вернулись.

– Темнота какая... И жуть. Как в черном омуте. Видите, я не могу без вас.

– Не могу слышать этих слов.

– Ты намучилась там, дома. Ты устала. Поэтому все усложняешь. Надо проще.

– Что значит – проще! Поцелуй, постель и скучный взгляд в потолок?

– Я тоже устал. Я не хочу сложности.

– У этой двери не спрашивают, чего мы хотим. Нам позволено только войти.

– У тебя холодные руки.

– Дверь... Где-то есть – одна, среди бесконечности – одна...

– Когда-нибудь я научусь понимать тебя?

– Сколько раз мы будем попадать в ничто, пока придём к цели.

– Какая цель? О чём ты?

– О двери.

– За которой ничего нет?

– Значит, не та дверь.

– И почему среди множества женщин я выбрал тебя?

– Потому что и тебе нужен разговор с самим собой.

– Ты и я – это уже одно?

– Ещё не знаю. Половины душ бродят в поисках своих половин.

– А когда найдут?

– Сомневаются и не верят.

– Сколько тебе лет?

– А как ты думаешь?

– Тридцать?

– Тридцать тысячелетий, ты хочешь сказать?

– И тут повезло. Иногда я понимаю тебя. Или кажется, что понимаю. Начинает манить что-то, чему нет слов, нет названия. Свет. Или музыка. Что-то невыразимое, пронзительное. Но это распахивается только на миг и уходит. Ты слушаешь меня?

– Говори.

– Это уходит, задергивается, этого снова нет, меня охватывает тоска, собачья тоска, как будто меня не пустили в дом.

– Да.

– Но меня наказывают за то, в чём я не виноват.

– Не наказанье. Труд, которому нет конца.

– И здесь труд! Здесь-то зачем?

– Слишком долгий путь. И надо идти.

– Путь, который никогда не кончится? Лучше не идти совсем.

– Если бы те, что были прежде, так же отстранялись, ты и сегодня был бы амёбой.

– Мы всегда останемся дикарями перед будущим. Дикарь с дубинкой, дикарь с бомбой – стоило тащиться через тысячелетия!

– Чего же ты хотел бы?

– Остаться тут, где я есть. Меня это вполне устраивает.

– И в тебе не просыпается потребность совершить невозможное?

– Со временем это проходит.

– Проходит у одних, чтобы возродиться в других. И я все равно иду.

– Я хочу быть счастливым.

– Ты знаешь, что это?

– Все, что обещают потом, – сейчас!

– Самоубийство. Что же ты станешь делать завтра?

– Завтра – пусть его ждут другие.

– Жаль... Жаль, потому что я – будущее, которого ты не желаешь.

– Оставим это. Я хочу быть с тобой.

– Не мучай меня. Я хочу видеть тебя.

– И я хочу быть с тобой.

– Разве ты еще не увидел меня?

– В этой темноте? Ты же на другом краю земли!

– Я рядом.

– Я хочу видеть твоё лицо.

– Оно ужаснет тебя.

– Нет, я знаю, что ты прекрасна.

– Ты ничего не понял. Мне жаль тебя, ты ничего не понял.

– Твои руки будто умерли. Что с тобой?

– Последние мгновения твоего неведения... Или ты сможешь подняться выше? Последние мгновения...

– Я хочу видеть твое лицо!

– Как они звенят, разбиваясь…

А дома хорошо. Голуби на подоконнике. Идиллия. Вполне благоустроенная семейная единица. Какого дьявола было надо? Жил же нормально. Нет, испанские страсти. А приснился почему-то чехословацкий гарнитур. Купили год назад. Едва втащили, пришлось поить водкой. Один был усатый и рыжий, глаза как у беса. Подошёл к окну, руку протянул – гуль-гуль-гуль. Сверху хлоп-хлоп крылья – села на руку. Вот эта, с белыми боками. Он – пальцами по крылу. Рука набрякшая после гарнитура. Погладил и отпустил. И мне: а давай гарнитурчик-то – из окна – к едрене-фене? И с хохоту скис. И к двери. Хромал, по-моему. Бес. Теперь бесы на зарплате. Я тогда попробовал сам – гуль-гуль. Шиш. Даже не подлетели.

Странно. Там, под звёздами, приходишь в отчаяние от печали одинокого окна или звука захлопнувшейся двери. Думать об этом здесь – неприлично, здесь всё реально, постоянно, я здесь хозяин. Там – мгновения, неуловимость, я то бог, то ничто. Болтаешься как маятник. Утомительно.

Она ждала от меня того же безумства, которое испепеляет её. Или этого художника – там, за стеной. Который питается картошкой в мундире и дарит соседям картины. Вот эта, например. Голое дерево и облака. И нереальный свет. И ощущение, что вокруг полно глаз. Нет, он сумасшедший. Она тоже. У них это в крови. Может, и мне хотелось бы так. Я не утверждаю, но может, и хотелось бы. Но я нормальный человек. В её глазах это вина, которой нет прощения.

Эта картина, эта отвратительная картина, она копается во мне, как старьевщик. Куплю художнику килограмм колбасы и отнесу картину обратно.

А когда-то и мы начинали с любви. Куда потом это уходит? Она и я – мы были одно. А теперь? Те же люди. Совсем, может, неплохие люди, но теперь она и я – два мира. Как две лодки. Можно подплыть близко, но борта оттолкнут друг друга. На что она надеялась?

Голуби. Пошлые птицы. Говорят, если их запечь в тесте, получается недурно. Вот эту парочку белокрылых. Они воркуют слишком громко.

Конечно, я не могу сказать, что ничего не понял. Это было остро. Это было смело. Правда, слишком заумно. Но всё же было нечто... Мне даже нравилось. Я не скажу, что мне не нравилось. Но это было утомительно. Как будто я грузил вагоны. Сегодня взвесился – за неделю похудел на два семьсот.

Весь день горят уши. Что за напасть. На работе все спрашивают. Почему-то всем вдруг интересно. Ну, горят и горят. Отморозил... Духота, хоть бы дождь пошёл.

Прячем, конечно. Кащей тоже иголку прятал. Кому охота вытряхивать перед другими свои мысли. Хаос и неосуществимость. Она хотела нарушить правила уличного движения.

Сны, не больше. Эти встречи. Неуловимые и зыбкие. Тратить жизнь на сны. Вот сегодня приснилось. Вроде в комнату вбежал тот рыжий бес. Хотя никто ему не открывал. Вбежал и сразу к окну. Выставил руку и – гуль-гуль-гуль. Но голубя не было. Рыжий стрельнул в меня взглядом, будто я виноват, и выбросил за окно гарнитур. Выставил руку – ничего. Оглянулся – меня за ворот – и тоже за окно. Ужасно долго я падал, вспомнить тошно. Упал на мягкое – голуби. Взглянул вверх – в окне протянутая рука. Тут вытянулись руки из других окон, и дом стал похож на галеру с веслами. Дом снялся и поплыл над крышами. Нелепость. Сны всегда нелепость.

Давно не сидел так удобно. Женщины – это опасно. Машина без тормозов. Я успел выскочить. Умница кресло. Знает всё, что нужно. Тепло, тихо, минимум мыслей. Это тоже – мысли. Вроде женщин. Авария с доставкой на дом. Нет уж, теперь ни одна не надует, будь хоть трижды моя жена. Бросаться с девятого этажа и ничего не иметь взамен – извините.

Что-то неуловимое. Было, да. Похоже на счастье. Но слишком быстро. Мелькает, меняется. Многоцветно и призрачно. И слишком много. Через минуту – другое. Пронзает и держит. Упустишь – тоска. И снова. Работаешь, как ломовая лошадь.

Там был сквозняк, я схватил насморк.

А вообще-то наша комната не хуже скамейки в сквере. Ты думаешь, что я не сразу понял, что ты меня разыгрываешь? Думаешь, я действительно принял тебя за этакую таинственную незнакомку? Разве что на минуту, на две... Женщины обожают роковые страсти и мелодрамы. Когда их нет, они их выдумывают. Кое-что мне тоже затуманило голову. Но знаешь, туман – это непрочно. Много, а взять нечего.

Ладно, признаю, ты была хороша, очень была хороша. Я даже не знал, что в твоём голосе есть такое.

Хорошо бы чашечку кофе. И газету. Кофе я, наверно, не получу, а газеты... Они на столе около тебя, ты не могла бы мне их передать?

Странно, ты же только что была здесь. Она только что была здесь. Сидела в своей качалке и вязала носки. Я даже помню лицо – белое и спокойное. Вообще-то я ожидал скандала. Ничего подобного. Ни слова. Придётся подниматься за газетами самому.

В конечном счёте, кофе я тоже могу приготовить сам.

Опять этот художник. Опять вколачивает гвоздь. Уже на кухне. Поближе к картошке в мундире. Интересно, какой ужас распнёт он сегодня. Такой ценой становиться великим... Несчастный человек.

Ну, вот. Опять что-то. Толпа на дороге. Сирена. Опять кто-то попал под машину. Каждый день предупреждают – нет, всё равно лезут на красный свет.

Те-те-те, чуть не прозевал кофе. Так, капнем холодной водички. Чудесно. Перельём в кофейник. Сказочный аромат. А теперь можно и газету. Ну-ка, где ещё произошло землетрясение?