Кот и Кошка

* * *
Впервые я увидела сначала его хвост, торчавший поверх жёлто-пегих бодылей, издалека приняв за опушенное осеннее растение.

Мы с мамой шли из Марьинского, созерцая отсохшие особо выразительные былинки на предмет фотографирования-сканирования, мама заприметила нечто творчески подходящее около пожилой и грузной дамы, независимо торчавшее развесистой пальмой из прочей меховой кочки солидных размеров.

Пожилая дама зачастила, выдирая репьи из собственного подола:

— Ведь и гулять с ним приходится, если не вывести — не жрёт вообще…

— Да вроде упитанный он у вас сверх меры?

— Жопками плюётся!

— ??

— …отщипывает жопки у сарделек и выплёвывает с подоконника, а жрёт только серединки!

— ...С подоконника?

— Только на подоконнике и ест, паразит! Внизу — ни-ни! Надоедает подоконник — переходит на холодильник.

— А на диету пробовали? — озаботилась мама.

— И в ежовые рукавицы? — озаботилась я.

— Какая диета! Каждый божий день в мыле по магазинам — меню ему обновлять. И ведь, скотина такая, ещё и разбирается, где продукт натуральный, а где соя! То шпроты подавай, то телятину… Ещё и в заводах-изготовителях разбирается! — гордо возмутилась женщина.

В полной искренности гнева пожилой хозяйки, снабжавшей свою неисправимую живность высококачественными серединками сарделек, мы несколько усомнились. В расплёванные жопки поверив безусловно. Котище взирал, переводя очи с Чакры на незнакомых двуногих явно недружелюбно, но спасаться никуда не собирался. Взгляд говорил: «Идите ближе, я и ваши жопки откушу и выплюну». Хватать зверя и жамкать в чувствах, выражая ему восторги, и в голову не пришло. Чакра сунулась познакомиться — кот молча приподнял лапу. Чуть-чуть. Почти неуловимый жест. Лапа напоминала боксерскую перчатку. Чакра чихнула заранее и, вежливо отступив, села подметать осенние листья кочерыжкой хвоста.

— … Дед мой слепой, а эта скотина ходит в унитаз, — продолжала пенсионная дама свой гневный речитатив. — Дед туда же — не видит, на что садится… Всю задницу ему располосовал! Но ведь, паразит, только деду и мурчит, а мне за всю жизнь — спасиба не сказал! Ни разу. А я — шпроты! На подоконник!

— А путассу не пробовали? — подсказала я.

— Может, причина есть? — подсказала мама.

— Какая путассу, какие причины! — возмутилась дама. — Скотина и паразит!

— Давно он у вас? — осторожно затеяла мама новый педагогический заход.

— Шесть лет… Малым брала, кто б подумал, что нахалом будет.

— Что, с котёнка такой разборчивый? — продолжила мама исследование обстоятельств.

— А котёночка от него не найдется? — зашла я с конструктивной стороны.

— Кастрированный он! — отрезала дама.

Я в очередной раз удивилась местному распорядку: иметь в полусельской среде обитания длиннопородного кота, явного божьей милостью бойца и производителя с бесовским пламенем в очах, и зачем-то кастрировать, вместо того, чтобы облагородить всё кувшиновское котоноселение.

— Здесь же вольница — гуляй не хочу, никто на зверьё не покушается.

— Злющий был! — снова вскипела дама.

— Подобрел?

— Да ну!.. — махнула рукой. — Не простил, паразит, — я же его и возила в ветлечебницу. Деду мурчит, а мне ноги дерёт.

— Мужская солидарность, — заметила мама.

— Да он и над дедом издевается, а что вы думаете! — ложится ему на ноги, пока тот сидит перед телевизором, а дед в валенках. Не чувствует. Встает, чтобы идти, — валится об пол с матюгами…

Коту надоело слушать свою биографию, он приглядел ближнее дерево, очень неторопливо полез по стволу, с усилием подтягивая весомый огузок. Взгромоздил эксклюзивные меха на нижнюю худенькую ветвь, спустив по обе стороны обильные бока, и стал с удовлетворением свысока взирать на нудное человечество. Хозяйка, выругавшись, пару раз дернула веревку, привязанную к затонувшей в шерсти немощной шлейке. Кот проигнорировал, пиратски созерцая матерящихся ворон.

— Снимать придется, — посочувствовала мама и приготовилась делиться опытом.

— А, — махнула рукой дама. — Сам упадёт.

Я сразу представила перезревшую грушу размером с тыкву, обрушивающуюся с дерева.

— Дык… это что ж будет…

— А у него принцип! Слезть не может — задница мешает. Так он, паразит, поджимает лапы и падает. Сам! А на деревья, скотина, лазить любит!

Хозяйка дернула зверя верёвкой. Непоколебимый зверь неспешно и демонстративно развернулся тылом. Чакра заинтересованно скульнула и попыталась залезть на дерево засвидетельствовать почтение.

— Вы собачку свою не подпускайте к моему-то.

— Не беспокойтесь. Она любит кошек.

— Мой-то от кобелей и не убегает. Лежит и не шелохнется, только таращится и шерстью лезет. Псы сами разворачиваются. Как вашу-то кличут? — проявила дама интерес к непомерно и не по сезону обшерстившейся Чакре.

— Чакра.

— А Чапа ваш — что за порода?

— Полупудель.

…Я, поддавшись искушению со своей стороны поведать тысяча и одну историю про нашу не менее замечательную живность, уже приготовилась излагать увлекательную Чакрину биографию. Прямо с того щенячества, когда полуторамесячный щенок невинно пИсал в перепаханную пограничную полосу на Каунасском вокзале, а на него умиленно взирали присмиревшие вооруженные автоматами пограничники-литовцы; и как потом изморенные пассажирской жарой и четырёхчасовым ожиданием русские мужики, обреченно сгрудившиеся в тамбуре без права выйти даже на перрон, клянчили: «Соседка, дай псёнку сбегать через полосу за пивом, а?»

— А-аа, пудель полу-уу… — Женщина моментально потеряла интерес.

Вологодский темперамент, — поняла я. Всё тот же вологодский темперамент.

Первые несколько лет в ответ на вопрос «Как зовут вашего песика?» я честно объясняла всем соседям и соседкам, что это дама и что Прекрасную Пудель зовут «Чакра». Не «Чапа» и не «Чара». И очень старалась проартикулировать все звуки максимально внятно — ЧаКРа. Соседи-соседки выслушивали, сочувственно кивали, и тут же окликали Пудель «Чапой». Меня корежило, Пудель доброжелательно улыбалась. Иногда я даже пыталась объяснить, что это имя значит и по какой причине досталось Прекрасной Пудели. Кувшиняне выслушивали и это, охотно кивали снова и проявляли дополнительный интерес: «А ваш Чапа прокисший борщ ест? Заходите, отдам».

За девять кувшиновских лет ничего не изменилось.

* * *

Котярище весом в одиннадцать кило, а в дни весенней депрессии худевший аж до девяти несмотря на половую неполноценность, выгуливался на многоэтапной десятиметровой веревке степенной пенсионеркой ежедневно под нашими окнами. Хозяйка (кстати, действительно сестра-хозяйка дурдома в прошлом, с сорокалетним стажем) с мученическим достоинством вкопанно стояла посреди двора, а кот на натянутой до отказа верви мерно перебирался по кругу — по метру, с пятиминутными созерцаниями в лежачем положении между передвижками. Глаза его округлила хроническая жажда свободы.

Прочее вольногулящее кувшиновское котонаселение рассредотачивалось на это время по ближним деревьям и оттуда насмешливо провоцировало одиннадцать породистых кило на драку. Когда коту удавалось ускользнуть из-под бдящего взгляда и вывинтиться из шлейки, наступал миг мести: кот с невероятной скоростью вздымал свои килограммы на недосягаемую высоту, заклинивал насмешника в самую жиденькую развилку, и если тот не догадывался с позором дезертировать сам, то наземь с грохотом и воем обрушивались двое. Кот-камикадзе вставал, добавлял низверженному разА для ускорения и, даже кончиком хвоста не подрагивая, удовлетворенно ложился в траву на поле боя.

Я с ежедневным недоумением наблюдала из окна процедуру кругового выгуливания-бдения, пока не сообразила, что таков замысел: бывшая сестра-хозяйка, лишившаяся проштампованных простыней и прочей пересчитываемой ежедневно материальности, выходила по вечерам с котом на вервии отнюдь не с целью разнообразить ему жизнь, а с задачей пополнить смыслом собственную: поджидая поочередных соседок, подходивших одна за другой справиться о котовьем самочувствии и выразить свое восхищение нетрадиционной для Кувшиново материальной ценностью. И каждой она повествовала о всех подвигах своего кота. Был бы он рядовым поперечно-полосатым плебеем — не удостоился бы. Посещал бы, нормально выпускаемый на волю судьбы из квартиры, все законные мяукалки, очаровывал бы кошачьих дам и плодил полуподвальное потомство. И никому бы и не пришло в голову его кастрировать.

И кот определённо знал об этом.

Ежевечерняя круговая игра двуногим почему-то не надоедала. Против был только кот, неустанно изобретавший каждый раз новые способы извернуться из шлейки и незаметно исчезнуть в сторону от бабьей болтовни. После чего общественная биография зверя обрастала новыми подробностями, охотно выслушиваемыми нескончаемыми сострадательными соседками: кота пришлось забирать с соседского балкона; кот вырвал кусок уха у дворового пса; кот ужинает уже только на телевизоре, только под громко включенную попсу и только копченой грудинкой за шестьсот рэ за кило по триста граммов зараз; кот вообще не ужинает, зато не дает спать, всю ночь швыряя со шкафов неукрепленную грохочущую предметность — и далее, далее по дороге неразлучной взаимной ненависти, длящейся без надежды на примирение не шесть– уже девять лет.

Наш дружный прайд день за днём из окна отслеживал ритуал, ставшим кувшиновской достопримечательностью.

Наша переехавшая с Урала кототроица тогда была в полном наличии: Майке — четырнадцать годков, Пракошке Варваре — тринадцать, Титу — четыре. Все трое были вполне характерными особями со своими тараканами, но жрали все что дают без малейшего сомнения (копченая грудинка и даже шпроты в доме и не ночевали), и уж полосовать двуногих так, чтоб приходилось швы накладывать — помыслить невозможно. Наоборот — зверьё честно исполняло обязанность лечить заблудшие человечьи души, а весьма своенравная сиамская Майя — тоже, кстати, предпочитавшая унитаз, — и вовсе видела во врачевании прямое назначение. И справлялась с нашими болячками, как филиппинский хирург.

* * *

Годы. Наших челябинских кошек не стало, и с ними закончилась живая память об уральской тайге. Варвара ещё при жизни стала героиней «Красного сафари» и вошла романным персонажем в «Ласковый Лес». Майе мама посвятила мини-поэму. А одиннадцатикилограммовый котяра всё так же перебежками возлежал по тюремно-почетному кругу, отчерченному от сестры-хозяйки диаметром всё той же веревки, пополняемой лишь новыми узлами. И ронял себя с деревьев в блаженные миги свободы.

Он даже не старел — для этого не хватало опыта.

* * *

Пару месяцев назад я столкнулась с сестрой-хозяйкой в своей двери:

— Здравствуйте. — Помедлив, добавила ритуальное-кувшиновское: — И как ваш кот? Плюётся?

— Усыплять решили, — вздохнула хозяйка.

— Да вы что?.. После девяти-то лет?

— А что делать? Дед сел на унитаз…

— Объяву в газету делать.

Женщина смотрела непонимающе, автоматически продолжая перечислять накопившееся котовьи подвиги. Толкать морально-этическое про братьев меньших было бесполезно.

Осенило:

— У вас ведь не простой кот. Не какой-нибудь там. Ну, сами понимаете. Ценность. — Подчеркнула: — Материальная. А если к объявлению еще и фото — проблем не будет.

— Фото?.. — Хозяйка воззрилась на меня как на особый контингент по прежнему своему профилю.

Ну да, это же Кувшиново, — напомнила я себе. Эдем.

— Ну… понимаете, когда зверь породный… Ну, чтоб всем было ясно. Кто-нибудь обязательно такого красавца захочет взять.

Через неделю пересеклись снова.

Хозяйка поведала восторженно:

— Его действительно забрали! И у кого он теперь, как вы думаете? — у заместителя губернатора области! В таком-то доме — ну кто бы мог подумать! Новая хозяйка звонила, отчиталась — нашего кота теперь икрой кормят!

— Стало быть… Стало быть проблем с жопками больше не будет.

* * *

Фотопортрет жопкоплевательного организма не дожил до дня сегодняшнего, мы с ИИ воссоздали харизму незабываемого кота, вполне похож, но в натуре он был раза в полтора окладистей, а презрение к миру изливалось цистернами.