Кот и Кошка

© Татьяна Тайганова

* * *
Впервые я увидела сначала его хвост, торчавший поверх жёлто-пегих бодылей, издалека приняв за опушенное осеннее растение.

Мы с мамой шли из Марьинского, созерцая отсохшие особо выразительные былинки на предмет фотографирования-сканирования, мама заприметила нечто творчески подходящее около пожилой и грузной дамы, независимо торчавшее развесистой пальмой из прочей меховой кочки солидных размеров.

Пожилая дама зачастила, выдирая репьи из собственного подола:

— Ведь и гулять с ним приходится, если не вывести — не жрёт вообще…

— Да вроде упитанный он у вас сверх меры?

— Жопками плюётся!

— ??

— …отщипывает жопки у сарделек и выплёвывает с подоконника, а жрёт только серединки!

— ...С подоконника?

— Только на подоконнике и ест, паразит! Внизу — ни-ни! Надоедает подоконник — переходит на холодильник.

— А на диету пробовали? — озаботилась мама.

— И в ежовые рукавицы? — озаботилась я.

— Какая диета! Каждый божий день в мыле по магазинам — меню ему обновлять. И ведь, скотина такая, ещё и разбирается, где продукт натуральный, а где соя! То шпроты подавай, то телятину… Ещё и в заводах-изготовителях разбирается! — гордо возмутилась женщина.

В полной искренности гнева пожилой хозяйки, снабжавшей свою неисправимую живность высококачественными серединками сарделек, мы несколько усомнились. В расплёванные жопки поверив безусловно. Котище взирал, переводя очи с Чакры на незнакомых двуногих явно недружелюбно, но спасаться никуда не собирался. Взгляд говорил: «Идите ближе, я и ваши жопки откушу и выплюну». Хватать зверя и жамкать в чувствах, выражая ему восторги, и в голову не пришло. Чакра сунулась познакомиться — кот молча приподнял лапу. Чуть-чуть. Почти неуловимый жест. Лапа напоминала боксерскую перчатку. Чакра чихнула заранее и, вежливо отступив, села подметать осенние листья кочерыжкой хвоста.

— … Дед мой слепой, а эта скотина ходит в унитаз, — продолжала пенсионная дама свой гневный речитатив. — Дед туда же — не видит, на что садится… Всю задницу ему располосовал! Но ведь, паразит, только деду и мурчит, а мне за всю жизнь — спасиба не сказал! Ни разу. А я — шпроты! На подоконник!

— А путассу не пробовали? — подсказала я.

— Может, причина есть? — подсказала мама.

— Какая путассу, какие причины! — возмутилась дама. — Скотина и паразит!

— Давно он у вас? — осторожно затеяла мама новый педагогический заход.

— Шесть лет… Малым брала, кто б подумал, что нахалом будет.

— Что, с котёнка такой разборчивый? — продолжила мама исследование обстоятельств.

— А котёночка от него не найдётся? — зашла я с конструктивной стороны.

— Кастрированный он! — отрезала дама.

Я в очередной раз удивилась местному распорядку: иметь в полусельской среде обитания длиннопородного кота, явного божьей милостью бойца и производителя с бесовским пламенем в очах, и зачем-то кастрировать, вместо того, чтобы облагородить всё кувшиновское котоноселение.

— Здесь же вольница — гуляй не хочу, никто на зверьё не покушается.

— Злющий был! — снова вскипела дама.

— Подобрел?

— Да ну!.. — махнула рукой. — Не простил, паразит, — я же его и возила в ветлечебницу. Деду мурчит, а мне ноги дерёт.

— Мужская солидарность, — заметила мама.

— Да он и над дедом издевается, а что вы думаете! — ложится ему на ноги, пока тот сидит перед телевизором, а дед в валенках. Не чувствует. Встаёт, чтобы идти, — валится об пол с матюгами…

Коту надоело слушать свою биографию, он приглядел ближнее дерево, очень неторопливо полез по стволу, с усилием подтягивая весомый огузок. Взгромоздил эксклюзивные меха на нижнюю худенькую ветвь, спустив по обе стороны обильные бока, и стал с удовлетворением свысока взирать на нудное человечество. Хозяйка, выругавшись, пару раз дёрнула веревку, привязанную к затонувшей в шерсти немощной шлейке. Кот проигнорировал, пиратски созерцая матерящихся ворон.

— Снимать придётся, — посочувствовала мама и приготовилась делиться опытом.

— А, — махнула рукой дама. — Сам упадёт.

Я сразу представила перезревшую грушу размером с тыкву, обрушивающуюся с дерева.

— Дык… это что ж будет…

— А у него принцип! Слезть не может — задница мешает. Так он, паразит, поджимает лапы и падает. Сам! А на деревья, скотина, лазить любит!

Хозяйка дёрнула зверя верёвкой. Непоколебимый зверь неспешно и демонстративно развернулся тылом. Чакра заинтересованно скульнула и попыталась залезть на дерево засвидетельствовать почтение.

— Вы собачку свою не подпускайте к моему-то.

— Не беспокойтесь. Она любит кошек.

— Мой-то от кобелей и не убегает. Лежит и не шелохнётся, только таращится и шерстью лезет. Псы сами разворачиваются. Как вашу-то кличут? — проявила дама интерес к непомерно и не по сезону обшерстившейся Чакре.

— Чакра.

— А Чапа ваш — что за порода?

— Полупудель.

…Я, поддавшись искушению со своей стороны поведать тысяча и одну историю про нашу не менее замечательную живность, уже приготовилась излагать увлекательную Чакрину биографию. Прямо с того щенячества, когда полуторамесячный щенок невинно пИсал в перепаханную пограничную полосу на Каунасском вокзале, а на него умиленно взирали присмиревшие вооружённые автоматами пограничники-литовцы; и как потом изморенные пассажирской жарой и четырёхчасовым ожиданием русские мужики, обречённо сгрудившиеся в тамбуре без права выйти даже на перрон, клянчили: «Соседка, дай псёнку сбегать через полосу за пивом, а?»

— А-аа, пудель полу-уу… — Женщина моментально потеряла интерес.

Вологодский темперамент, — поняла я. Всё тот же вологодский темперамент.

Первые несколько лет в ответ на вопрос «Как зовут вашего пёсика?» я честно объясняла всем соседям и соседкам, что это дама и что Прекрасную Пудель зовут «Чакра». Не «Чапа» и не «Чара». И очень старалась проартикулировать все звуки максимально внятно — ЧаКРа. Соседи-соседки выслушивали, сочувственно кивали, и тут же окликали Пудель «Чапой». Меня корёжило, Пудель доброжелательно улыбалась. Иногда я даже пыталась объяснить, что это имя значит и по какой причине досталось Прекрасной Пудели. Кувшиняне выслушивали и это, охотно кивали снова и проявляли дополнительный интерес: «А ваш Чапа прокисший борщ ест? Заходите, отдам».

За девять кувшиновских лет ничего не изменилось.

* * *

Котярище весом в одиннадцать кило, а в дни весенней депрессии худевший аж до девяти несмотря на половую неполноценность, выгуливался на многоэтапной десятиметровой верёвке степенной пенсионеркой ежедневно под нашими окнами. Хозяйка (кстати, действительно сестра-хозяйка дурдома в прошлом, с сорокалетним стажем) с мученическим достоинством вкопанно стояла посреди двора, а кот на натянутой до отказа верви мерно перебирался по кругу — по метру, с пятиминутными созерцаниями в лежачем положении между передвижками. Глаза его округлила хроническая жажда свободы.

Прочее вольногулящее кувшиновское котонаселение рассредотачивалось на это время по ближним деревьям и оттуда насмешливо провоцировало одиннадцать породистых кило на драку. Когда коту удавалось ускользнуть из-под бдящего взгляда и вывинтиться из шлейки, наступал миг мести: кот с невероятной скоростью вздымал свои килограммы на недосягаемую высоту, заклинивал насмешника в самую жиденькую развилку, и если тот не догадывался с позором дезертировать сам, то наземь с грохотом и воем обрушивались двое. Кот-камикадзе вставал, добавлял низверженному разА для ускорения и, даже кончиком хвоста не подрагивая, удовлетворённо ложился в траву на поле боя.

Я с ежедневным недоумением наблюдала из окна процедуру кругового выгуливания-бдения, пока не сообразила, что таков замысел: бывшая сестра-хозяйка, лишившаяся проштампованных простыней и прочей пересчитываемой ежедневно материальности, выходила по вечерам с котом на вервии отнюдь не с целью разнообразить ему жизнь, а с задачей пополнить смыслом собственную: поджидая поочередных соседок, подходивших одна за другой справиться о котовьем самочувствии и выразить своё восхищение нетрадиционной для Кувшиново материальной ценностью. И каждой она повествовала о всех подвигах своего кота. Был бы он рядовым поперечно-полосатым плебеем — не удостоился бы. Посещал бы, нормально выпускаемый на волю судьбы из квартиры, все законные мяукалки, очаровывал бы кошачьих дам и плодил полуподвальное потомство. И никому бы и не пришло в голову его кастрировать.

И кот определённо знал об этом.

Ежевечерняя круговая игра двуногим почему-то не надоедала. Против был только кот, неустанно изобретавший каждый раз новые способы извернуться из шлейки и незаметно исчезнуть в сторону от бабьей болтовни. После чего общественная биография зверя обрастала новыми подробностями, охотно выслушиваемыми нескончаемыми сострадательными соседками: кота пришлось забирать с соседского балкона; кот вырвал кусок уха у дворового пса; кот ужинает уже только на телевизоре, только под громко включённую попсу и только копчёной грудинкой за шестьсот рэ за кило по триста граммов зараз; кот вообще не ужинает, зато не даёт спать, всю ночь швыряя со шкафов неукреплённую грохочущую предметность — и далее, далее по дороге неразлучной взаимной ненависти, длящейся без надежды на примирение не шесть – уже девять лет.

Наш дружный прайд день за днём из окна отслеживал ритуал, ставший кувшиновской достопримечательностью.

Наша переехавшая с Урала кототроица тогда была в полном наличии: Майке — четырнадцать годков, Пракошке Варваре — тринадцать, Титу — четыре. Все трое были вполне характерными особями со своими тараканами, но жрали всё что дают без малейшего сомнения (копчёная грудинка и даже шпроты в доме и не ночевали), и уж полосовать двуногих так, чтоб приходилось швы накладывать — помыслить невозможно. Наоборот — зверьё честно исполняло обязанность лечить заблудшие человечьи души, а весьма своенравная сиамская Майя — тоже, кстати, предпочитавшая унитаз, — и вовсе видела во врачевании прямое назначение. И справлялась с нашими болячками, как филиппинский хирург.

* * *

Годы. Наших челябинских кошек не стало, и с ними закончилась живая память об уральской тайге. Варвара ещё при жизни стала героиней «Красного сафари» и вошла романным персонажем в «Ласковый Лес». Майе мама посвятила мини-поэму. А одиннадцатикилограммовый котяра всё так же перебежками возлежал по тюремно-почётному кругу, отчерченному от сестры-хозяйки диаметром всё той же верёвки, пополняемой лишь новыми узлами. И ронял себя с деревьев в блаженные миги свободы.

Он даже не старел — для этого не хватало опыта.

* * *

Пару месяцев назад я столкнулась с сестрой-хозяйкой в своей двери:

— Здравствуйте. — Помедлив, добавила ритуальное-кувшиновское: — И как ваш кот? Плюётся?

— Усыплять решили, — вздохнула хозяйка.

— Да вы что?.. После девяти-то лет?

— А что делать? Дед сел на унитаз…

— Объяву в газету делать.

Женщина смотрела непонимающе, автоматически продолжая перечислять накопившееся котовьи подвиги. Толкать морально-этическое про братьев меньших было бесполезно.

Осенило:

— У вас ведь не простой кот. Не какой-нибудь там. Ну, сами понимаете. Ценность. — Подчеркнула: — Материальная. А если к объявлению ещё и фото — проблем не будет.

— Фото?.. — Хозяйка воззрилась на меня как на особый контингент по прежнему своему профилю.

Ну да, это же Кувшиново, — напомнила я себе. Эдем.

— Ну… понимаете, когда зверь породный… Ну, чтоб всем было ясно. Кто-нибудь обязательно такого красавца захочет взять.

Через неделю пересеклись снова.

Хозяйка поведала восторженно:

— Его действительно забрали! И у кого он теперь, как вы думаете? — у заместителя губернатора области! В таком-то доме — ну кто бы мог подумать! Новая хозяйка звонила, отчиталась — нашего кота теперь икрой кормят!

— Стало быть… Стало быть проблем с жопками больше не будет.

* * *

Фотопортрет жопкоплевательного организма не дожил до дня сегодняшнего, мы с ИИ воссоздали харизму незабываемого кота, вполне похож, но в натуре он был раза в полтора окладистей, а презрение к миру изливалось цистернами.

Комментировать в ВКонтакте.